неведомые коты

неведомые коты всегда стояли за моими окнами

я — легкая водяная бомбочка в светящейся оболочке

там, где Ты, мне грозит всё,
приготовь одеяло,
летние шорты в озоне закончились

ветер крепчает, но книжный шкаф —
успею схватиться

***

Дождитесь сигнала зелёного индикатора,
прозвучит фраза:
«Господи»,
не обращайте внимания, это не вам.

Говорите спокойно, взвешивая паузы,
жестикулировать бесполезно.
Вагон остановится, поезд проедет,
начнётся то, что отложено.

Если не дёргаться — вполне безболезненно.

***

Есть люди, ждущие чего-то.
Но для чего пришёл на остановку человек,
который ничего не ждёт?

Стоит, глядит, одет, позавтракав.
Он страхом поднят или нежностью —
или соседом, начавшим ремонт с утра пораньше?

***

Женщина, поднявшая из-под мостов и снега десятки сотен людей,
танцует самозабвенно.
Хриплый голос скажет правду:
любовь знает,
когда сестра милосердия должна наступить.

«Andiamo, andiamo», — поёт мой сын в этой Москве.
И ещё:
«Спасибо, прохожий, спасибо, прохожий…
Кто ты, кто ты, кто ты?» —
раскинув руки, выйдя из лужи,
повернувшись ко всем на улице, громко.

Не выдумываю. Реальный случай.

Птеродактили

Занимались сексом, как два птеродактиля, —
костями, кожистыми ямками, крыльями,
отклоняясь и задевая друг друга.

Пробовали твистер, дженгу,
башню из стульчиков —
всё, где нужно быть гибким,
но без близкой возможности.

Спи, удивлённый забор,
раскрашенный зеброй.
Гляди в потемневшее небо.

А сушилка бельевая —
тоже костистая —
заехала по лбу,
палец зажав между прутьев.

***

— мама, ты раньше замечала такой плач?
— скрип или что?
— это ветер кусает не только носы,
но и разные вещи, например, качели.

в таком звуке собираются мысли
окружающей нас многоэтажки
где люди устали,
разговаривают не останавливаясь
звонят, переходя от контакта к контакту —
бесконтактный способ переживания человека,
пережёвывания пустот времени

говорят, благодаря воздуху в дырах

блоки домов лучше греют
мы легче вмещаемся в жизнь живущего без расписания

— заходи, дорогой, мы запутались
говорим об отчаянии,
а нам так хорошо вместе за столиком,
одолженным у хозяина

***

Представил нас длинными, астеничными,
с бледной кожей.
Синий день за окном — здесь тепло.

Вынимаю за локоток,
заворачиваю обратно в сон.

— Ты влюблён, мой милый?
— Нет, я пион.

Синельников псих

Название телефонной заметки

Что, если количество снега
обратно пропорционально количеству времени?

Просто сходила на кухню,
посмотрела в таймфрейм перерыва,
насыпала чай (даже не кипятила чайник)
и положила в вазу печенье с мигом.

20 минут как с дуба рухнуло.
Ваше время выпало.
По прогнозу пауза будет идти до вторника.
Почти нет риска семестра.
Флаги развиваются срочно.
Не идеально для пеших моментов.
На выходных будет мгновение.

Дворник обречённо смотрит на горы секунд.
Ноги вязнут в бесконечности белого.
Я мечтаю долго сидеть на лавочке
с неостановленным чаем.
Минуты сверкают, мы этого не хотели.
Проживи нас дедлайнами и кварталами.
Парни смеются, их машина застряла в часах.
Толкают и снова хохочут.

Вчера на лестнице

Вчера на лестнице с таким человеком разговорилась,
перед которым выдумывать стыдно.
Он весёлый и безнадёжный.

— Понимаешь, — говорит, — тебе грустить незачем.
Пою Башлачёва,
хочу, чтобы легче кому-нибудь стало,
а ты глядишь на меня,
раненая и смешная.
Никогда не думай, что жить неохота,
ладно?

Всё-таки святость — такая искренность:
в руках сигарета, квартира напротив,
а никого нет ближе.

Звёзды светят
сквозь стекло московского отчуждения.

***

В метро с песней взаимно — Маша Hima и ГАФТ.

Я сижу: слева — очень грузный мужчина,
справа — женщина лет сорока.
Они оглядываются и слегка улыбаются.
Девушка в леопардовой шубе отрывается от телефона
и внимательно смотрит мне в глаза.

Начало песни — максимально ласковое.
И я даже не понимаю, что песня каким-то образом звучит вслух.
Возможно, мой телефон подключился к системе метро.

Когда Маша начинает петь:
«Я поломаю твои еб..е крылья» —
лица тех, кто не спит, вразнобой искажаются злобой.
Потом просыпаются остальные.

Девушка в леопардовой шубе кидает розовый клатч
в пожилую женщину с авоськой из кожзама
и в последний момент ловко отбивает снаряд
в лицо бесстрастному индийцу —
железный замок ударяет его в скулу, кровь.

Всё это — крупные планы.
Ход плёнки замедляется.
Кадры накладываются друг на друга.

Отражением в стекле вагона, в тёмном тоннеле —
комната с кроватью,
на которой прикованные друг к другу любовники.
У них деревянный телевизор,
в котором Хрущёв, Кастро и Кеннеди разговаривают.
По экрану идёт глитч — что-то кажется, но неясно что.

Вагон замирает.
Конечная. Поезд дальше не хочет.

***

В комнате, полной людей, — пустота.
Огонь не горит.
Носы попрятаны.
Мир не ходит.
Завод закончился,
огромную территорию превращают в музей.

Вещи друг другу в нём удивляются:
«Вы вообще из какого века?»

«Я не из времени, я из тумана», —
говорит записная книжка Ахматовой.

Круглый предмет с оттиском кролика или слона —
не очень ясно —
различает лицо, склонившееся над ним,
как начинающий человек.
Слышит шёпот:
«Кто ты? Кто ты?»
Но молчит.

Мы смеялись, грустили, спокойно отхлёбывали.

— Знаете, девушка, туман вовсе не значит Ахматова.
Мы же в музее.
Близость тут невозможна.

Стоим и молчим в тёмной комнате,
смотрим на наши бывшие вещи,
приходящим на выставку кажемся светом
диодной ленты.

***

Господь ищет меня с фонарём —
только кажется, что уворачиваюсь.

Стою на мосту. Вода подо мной.

Пойдём. Поплывём.
Очень счастливо. Очень быстро.

***

Дорогой Максим Башмаков,
вы — капитан воздушного судна.
Мы оставили дома ручную кладь
и слушаем:

Слышите нас? Беспокоитесь?
Или просто летите, как можете,
желая сберечь хоть малое стадо?

Вам помогают Михаил, Николай и Ксения.
Приглядывают за нами: ремни пристёгнуты,
мобильные в режиме полёта?
Вода подаётся, кому понадобится.
Счастье и радость — тоже.

Главное, ребята, говорит нам Максим: долететь.
Хоть как.

Берегите себя и друг друга.
Не обманывайте и
не обманывайтесь.

Ну что же, Максим Башмаков, — аплодисменты:
ваша посадка великолепна.
Город — прекрасный.
Наш билет — необратный.

***
 

оттого подробна трава былья
что устав конторы писал не я

перебитым ты не вязал ремней
перебрав охранником трудодней

не моя печаль за буклет реклам
земляничным тылом рвала реглан

а когда заплясала оса по ней
не моя марсала на сад камней

протекла воронкой в тот год змеи
одолев шипеньем эскиз ничьи

иппокрены кровь новояз и явь
обойдя не в брод но как будто вплавь

никогда не быв абиссинский кот
я верчу на месте чудесный код

ковылю распад ветрогону кум
голове вдогонку бегущий ум

***
 

он вышел из себя вошёл в другого
и ляжками его сушил весенний
орлиный воздух восседая рядом

в себе бы никогда он не позволил
себе ни цвета персика в обтяжку
ни трубочки густой почти гусарской

в логах упругих ног такая свежесть
такое серебро в уборе слога
как свеж старик в которого вошёл он

он пасынком в трусах висит и мокнет
в окне тускнеет риска медицины
не осушает йод последний довод

горошины погашены и сладок
мне паводок бесследных путешествий
накожный бисер потных многоточий

***

К. Б.
 

поникшие уши в кресле, копытце на длинной спичке,
на маленьких ложноножках шатающийся зефир,
он вектора сам ни духом и скукой ключей скрипичных
нисколько не огорошен, вскрывая сермяжный мир.

любая цепная пава, чудная до срока крикса,
с губы вековое право пропустят сквозь банный лист,
а он покупать не хочет песок часового мыса,
очищенные ракушки меняя на рачий свист.

как будто торговли фея его проморгала лобик,
отвлёкшись на лапки мошки, забыла благословить
и, выждав потребный траур, степенно молчит о пробе
падения первой тени на свой совершенный вид.

расплавит ресница влагу, а шубка серьги ольховой
сличает струну решётки при всякой входной двери,
скорбит о прилавке птица — призреть хромоту подковой
уводит его увечье на дальние пустыри.

***
 

только позже мы их называли метро не тогда — тогда
они лежали вытянутые многими долгими снегами                         
панты, покрытые толстым ворсом и не понять откуда
их суровый обычай — складывать шалашик
в преддверии костра, может, это и естественно, хуже
если основание шалашика настолько шире высоты его пирамидки,                       
но от запаха капусты наискосок всё равно отвлекает, —
другое дело, тот зал
с коричневой плиткой это же не хлорка была и не моча
откуда же такой просторный запах холода
свежевымытый туалет размером с капеллу и несколько
биллиардных шариков на наклонном полу
голубые порталы прямые туда же
в ту же тёплую копоть на снегу у деревьев поверженных 

***
 

за тебя сейчас стоят
зрение и тень
отпускают шапку в яд
говорят надень

дух ветвей карагача
на луну лица
в чёрной клеточке свеча
из-ви-ва-ет-ся

абы выдох облетел
клеточку и блюдце
с ада выхода хотел
дверью обернуться

выкинь сколько-то минут
вечер слей в могилу...
весь рецепт не выдают
на руки дебилу
 

***

за ним гало лестничное и волны тёплых камней
песчаник под электрическим светом
темнота бархатиста в этой части ночи и не отстаёт                                   
сколько бы ни менял он пролёт на пролёт

меж ступеней протечкой пучок одуванчиков
или ухнувший в запах подвальный порожка фрагмент словно торта кусок
за кислотную шейку персоны
жестяные цветы фонарных капоров
где-то там издают своё одиозное поскрипывание
мерное вовлекающее в кессонную тоску                                         

снова вывели всех как бывало вели того камня и те снежинки
катиться и падать в затянутый кадр

***

у крайней боли я жучочек 
оставленный в кармане в доме
вне праздника в кладбищенском квартале
я бывший озорник пустая прачка
замочка ненадёжная собачка
японский пинчер у меня так мал

я несерьёзный черноморский филиал
целую только корочку начал 
 

***

колечко качнулось
кивнув золочёной минуте побега   
потом покатилось и дальше, в пиковые рощи
не чтобы в начало сверкнувшего века
скорее в белянки кукольной мощи
а та развела свои пальцы железнодорожный
разъезд припомнив
и старика слегка
начала одноактный восход кулака
на съедение серым куликам
катилась по зубчикам тира
шишки не попадали в цели
а потому спустись с пьедестала
вспомни паспорт и впалые щёки
через него на пороге выливали
предварительно щёлкнув по воску на темя
хорошо что узко стянула тонзура
сам себе цензор
а утонул в ковше собачкой
не свил свой Drei Kameraden
колечко же
доставил старушке
с оказией 

процессия

шагали далее
как и шли
по густому лесу меняя друг другу мысли
на такие же как у другого вблизи
говорили
про то что мы — люди немыслимой длины носа,
соответственно — выводы о мышлении,
падали на колени
со звоном
говорили «как настоящий»
при виде лилового ириса

но дело тут не в технике                             
тут вопрос перехода кода
когда один из них от этой всей канвы
расползся прямо на меловую колею
на следы от трактора: штаны, резинка
лопнул сам
и весь без четверти слеза на срезе

то третья обратилась к пятым:
«— он был фрегатом
шебек как маму
за ручку тянет
навстречу знаньям 
корми — завянет» — 

— «мы в зоне эмоциональных наигрышей
значков двояких, знаешь ли»

***

я ловлю — тебя, я палю — тебя,     
не смотри на цветы во рву,
вот сорвусь на чём — и квиток желток              
помутнел во хмельном хлеву

и по смерти мне не листок в вине     
а делирий пера спираль 
по дворам хорал — дирижабли вне
если засветло звук стирал

в дирижабле девочки-соловьи
всё умнее кладут на стол
в аккуратный день пожилой семьи
огуречный разлить рассол

растопить холодный бараний жир
протоптать в сковородке брешь                                                  
доносить вослед ножевому: «жив?» — 
«умоляю, бриошь обрежь!»

раздражает мошка, бриошь как жук,
караулит в окне тупик,
не кроить поклоны по этажу
поминальным катальпам пик,

эти пики ягоды листья тли
кружева заплели в рубли,
целовать сирень на родной мели
по напрасным следам ушли   

***

— «джуд незаметный короткой волны
вряд ли с её языка
как мы не теми сказались больны
ей ли вникать с каблучка

щёлкает панночка ножечкой так
будто от времени дно
злым поводком в исключительный мрак
засветло отлучено…»

— «ласточка свечка ровесница ты
холодно в коже совсем
райскую шкуру срезать у плиты
фистулой прежних систем

вирус я скуки впускала к тебе
с корки подранка на круг
падью во мху по приватной трубе
выскребла рыбку на луг...»

— «формочки голеньки беленьки ли
ваше со мной по сейчас
волглые платьица выплакали
жаль об одних не о нас

кличешь теперь вислоухую слизь
плат желторотых огней
шторку оборки б которой срослись
ратного пата плотней»

***

Кровные струи печатались дланью июльской,          
резной резиной от белых лотков отлипая:         
как Liep?ja, мёд всё тоньше и долго,                                                          
но муха ли, ложка — вопрос ещё.

Нитка в золотом сентябре янтаря, — 
но — порвалось уже: сравнивается поверхность,
втягивается эмодзи в гладь, вглядывается мать.
Сравнивается — как равно рванью родное,
если сзади ничего, кроме шуток. По смерти же — 
сравнивается направление ног погребённых 
по компасу и устроителем —                             
нежным ножным намазом и как бы смычка
мановению вослед. Черенком по сравненному
вдавливается креста нижняя перекладина. Всякая гадина                           
имя тянет, за шиворот лезет наклон по нательному указать.
А песок что горка ведёрка после — 
ни гранул мастабы, ни выпечки — остудить не-сморгнувшей свите.
Песочек белый, а не то жжётся, что струпьев стрёкот,
а что ступня невозможная — 
сравнивается. 

***

ты бес сравнения
оболганный обугленный
перевранный эхом парафраз
священных песнопений
дебил собачий жаба малорослая
пред тобой и я молочный камень
если бы ты согласился остаться
красивым жёлтым зубом
но я вижу грудь
ледащие рёбра
бёдра
захоронение зубра
выкопанное ребёнком в вёдро

***

ребёнок локтем у стола
как тень посмертная (от)ветки
по скатерти что тут была
раскатывает глаз креветки
когда-то ты меня звала
на театральные объедки
где прое..ли зеркала
внутри утрированной клетки
там синий сумрачный барсук
шагнув с промышленного трапа
лишился вкуса навесу
и запаха чья рифма «лапа»
дитя молитвы колесу
везла на скорой по кольцу

***

суслик прост и мышка хруст
встаньте деревом под куст

рыбке мелкой на траве
топко встать на голове

толь и рубероид
по колкам по плавникам
рыбку расстроят

будет рыбка горько
вскрикивать по трубкам
свадебной розеткой
искрой новосёлов

и обойным клеем

пища рыбка та ли
талии ли жизни
той что уложили
всю по переплётам
мёртвым ли мерцая
золотом отцовских

разверни любую
что-то пишут город
как пройти по их же
сытным партизанским
тушью веток ветошь
так суха страница
зимние деревья
вата ли у сада
и кисет солдата
как игрушка к ёлке
к ёлке из коробки
цвета той страницы

***                                                                                                

Перейти, как та, не любя, но по счастью края мазнув,                    
в заповедный лес на бровях села перекладиной седины,
там на скрипке кожаных маршей, как мышь плюсну,                         
перебить в лягушачье масло, и лапки разведены,
а в соседнем колодце холодно и темно:                                                  
потяни за край, замири плавниками дно.                        

Обуян поясами лесными вширь и внутри не пуст
без увалов дней фавор первозданный в осот растёт,                       
но, как солью кают покаянных не полнят пиалу уст,
так иных не поют, отпилив в лузгу хоровых зигот,                                               
и они мелками солнца силятся мелкий цвет                                                      
докрутить,
но в окнах чахнет чужой послед.        

Бесполезный сад позволений прохладных смести в сусек,               
где и рад маячок фонарный солгать на гать:                        
мол, в курган за огни болота сойдут богини, чтоб после всех           
выгорать, добирая долу тепла и проклятий прядь
с театральной нити разрубленного узла                         
отпускать отлучённой пастве взамен весла, 

о каком мерцает загробный короб да горла дым,                            
потолок одёрнут, купелью формы комар растлен, 
кто по ком саднит, тот и сам бы после сошёл за ним,            
кто один не сник по звезде-седмице укромных смен,                  
кто отбитой бронзе слиться не повелит
в планетарий лагеря ягеля мезолит.      

***

и никто ни между чего не бьётся
вечерние сласти власовцы
поганые радости обруча
натянутого на кожу
возьми и облизывай этого господина
пока ещё не звезду
но после высшие аспиранты
аспирин образования пре-о

дочка лешего режь его первого
решето кюре его шляпа
обогрев каре его запах —

… так и плыл о шестнадцати ластах
господин одинокий напрасный
мимо мельницы и полицейских
при канистре на водах летейских

***

аквариумный шлак
стекло витрины через
кривится свысока
на бархатную пыль
как девочка прошла
ребяческая ересь
не бросив ни куска
ни камушка под киль

как будто ей совсем
неинтересно было
отравленный крючок
в отвисшую губу
и непривычно сер
нетронутый затылок
за полумраком щёк
отпущенных рабу

пропущен кто во что
меня спроси не примут
впускать чужих свиней
в ближайшее кафе
а жаркое пальто
как речка помнит климат
осатаневших дней
где двое на софе

заволокли в лабаз
бессрочное сегодня
отправили сгорать
остывшего стрижа
чей виноватый глаз
отходчивая сводня
воткнёт в мою тетрадь
над клетками кружа

***

когда запал сойти на звук пройдёт по ткани шит
самшитом удалённый бук худрук разворошит

и на неведомых церквах в зелёных рукавах
следы хромца заголосят о лопнувших долгах

и заслонив тебе призор от солнца амбразур
колодезный багдадский вор не обольстит грозу

по имени живой кивот за жало не возьмёт
на вере выросший нарост отброшенных пород

на вере выросший он как качнётся и ага
с плебейской бейкой на руках и в пятнышках нога

параболический колтун иных причинных мест
ни шанса даст змее в саду пока своё не съест

ни цвета в тыловую щель на ветер вне тропы
ни чистоты затекших шей на крючья и серпы

***

дом тройной 
устроен разумно
каждый этаж
герметичен
и молится по-своему
кровля
приёмный покой                                            
и всякое перекрытие
сообразно койке

… не подтекала не капала вчуже
чужая вера чтобы в чужие лужи
иже тарелки с овсяными всходами...

всё ж потолок однажды покрылся разводами

«бог один» — говорит водолаз, — 
«всемогущ космически беспределен

как волнорез»

и с его умилённых глаз
в кашу падает мой янтарь
только там уже ждёт вода
выше третьего этажа
они будут друг друга учить
обе капли

***

как ясен водный
выворот преданью
он огурец спиралью на платок
и губ горбинку кормит как пиранью
потряхивает ток
но хоть бы на
расстрелянных и светлых
он вывел бы, а то.

хотя бы хна в твоём стихотворении:
со щётки низвергается шайтан
костяшками на счёты, бусы — в раме.
от эбонитовых гирлянд у ёлочного деда
усы искрятся, иногда трещат

решат — оставят хохломской ушат
[таить арбузы, вторя мете треска]

на Раме — бусы, по позднейшим образцам,
стеклянных бус внутри проходит леска
то в Брахмапутру, то наверх, во тьму.


Статуя К.

как обхамившая волхва
ореховая пахлава
она себя сюда сама
несла без гипса и весла

и вот в толпе наперечёт
стоит тычинка-звездочёт —
чем чище неба окуляр,
тем недвусмысленнее зуд:

они по ней наверх ползут,
излить условленный мазут.

***

там в очевидной предконечной сутолоке
толклись то ли чухонки то ли куколки
фарфоровые пташки загорелись                  
не удержав присутствия форели
а что сказать о выкипающих ручьях
где отразилась непонятно чья
там грозный и один по-настоящему

а всё ж не стой в тени молитвы ящеру