РАБОЧИЙ СТОЛ

СПИСОК АВТОРОВ

Михаил Стригин

Птицы Ильича
07-10-2026 : ред. Борис Кутенков



     print    



***

спутник капал на террасу самогоном
разжижая в подворотне треск и клёкот
в переезде от орбиты сладким стоном
отозвался в нотах прошлых нежный локоть

вот кассир в забытом папой помещенье
ждёт принебыль от кроссовок полублёклых
завтра пушки гордо вынесут прощенье
погружаясь в липкий цвет кровавой свёклы

с папой ругань и другие перекрёстки
хнычут ветошью в бездомном электроне
и обиду бесконечной нитью хлёстко
снимут спрятавшись на розовом перроне

самородок в полутьме в грязи бестактной
осветит луну очнувшись бестолково
на орбите все поступки одноактны
и любовь длиною в брошенное слово

***

Дядя в кепочке кушает йогурт,
У очёчков смешная оправа.
Обижать его многие могут,
Обнаружив природное право.

Каждый хочет немного подняться,
Чтоб взглянуть на Вселенную шире,
Ненамного, рублей на пятнадцать,
Что у маменьки с папенькой стырил.

А в очёчках убогого вечность
И металлы от взрыва сверхновой,
Долетевшие с паперти млечной,
Где блуждает благая корова.

Не похож мужичок на атланта,
Хоть и поднял над бытом садистов,
Неземным обладая талантом –
Улыбаться земней тракториста.

***

В кресле под пиво и воблу
Воспоминаньем царапал
Мой недостроенный роблокс –
Где-то забытый Сарапул,

Город, который придуман
Мною, хоть родиной хнычет.
Там не осталось и стула,
Даже безмолвия нынче.

Только лишь вакуум мамы,
Брата, что в центр уехал.
Сколько ни тырь по карманам,
Только крепчает прореха

В матрице ношеных связей,
Вытканных в гордый Сарапул.
Смылись родимые грязи
Под недолюбленность на пол.

В Роблоксе стало культурней
С грязью, до чёртиков пресной.
А на орбите Сатурна
Светит маяк бесполезный.


***

Все бомжи незаметно заброшены
Из созвездия злого Центавра,
Чтоб мы помнили что-то хорошее,
Охлаждая безумное завтра.

Тормозят они время дебелое,
Намекая на скудность культуры
В турполётах от «Красного-белого»
К звёздам дальним, сияющим сдуру.

Чудаки что-то чувствуют фибрами,
Замедляя фотоны от солнца
Самогоном. И нотами сиплыми
Оглушают спешащих японцев.

На востоке считают минутами,
А для прочих не хватит и жизни.
Темпоральность, в окружность загнутая,
Скорострелов вращает капризных,

Чтоб культура крепилась повторами
До безмыслия, до тавтологий.
Режет ухо летящая скорая
С пациентом, коверкавшим слоги.

***

Санаторий поднят, как Москва,
Над бугристым Кисловодском,
Быстро разлетается молва,
Липнет кислородным воском.

Захожу в изысканный бювет,
Много узнаю про печень.
Тяготенью крепкому в ответ
Крыть мне абсолютно нечем.

Проникаю медленно во двор,
И цежу, как лень, водицу.
Завожу с цветами разговор,
Может, это только снится?

Ленин, как обязанность, стоит –
Смотрит в окна коммунизма.
И напоминает, что бронхит
Дышит формами кубизма.

Облюбили птицы Ильича,
Темени не пожалели.
Голубь озадаченный с плеча
Юркнул в тёмные аллеи.

И понёс, как символ, высший свет,
Темноту в истории оставив.
Возвращаюсь с мыслию в бювет –
Где же справедливость, древний Авель?

Приглашение на казнь

Приговор – за инакость повесить –
Сжал Сатурна кольцо до петли.
Я встал выше, на цыпочки, десять
Пальцев выдержать душу смогли.

И она проскользнула, чтоб сеять,
То, что здесь объяснить не смогла
Много раз. Может, даже раз девять,
Всё надеясь направить осла.

А с другой стороны, купоросим,
Чтобы плесень боялась того,
Кто ушёл в бесконечные восемь,
Оставляя могилы стогов.

Оставляя следы пониманья,
Что терялись на карте совсем.
И забытые в будущем money –
Миллионов, наверное, семь.

Оставляя мечту в перегное –
Ведь теперь удобрение есть.
Призрак сердца безудержно воет,
Словно волк, завернувшийся в шесть.

И хоть страшно в безоблачном мире,
Не хочу обращения вспять.
Числовая прямая здесь шире
И размерность беспечности – пять.

И с улыбкою встретят в квартире –
Осветив бесконечности мрак.
Вместе с троицей тут нас – четыре
Стороны – образуют квадрат.

Эта форма устойчивей круга:
Ты без глаз на меня посмотри –
Я курю, рядом курит подруга,
И дымок размыкается в три.

Но откуда взялась сигарета?
Разве есть в поднебесье трава?
И для скрутки где взял я газету?
Сядь, тебе за внимательность – два.

Я опять, покурив, размечтался,
Как Набоков, зашёл в магазин,
И, стесняясь, с подругою мялся
И остался на лавке один.
 




     print    

b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h