РАБОЧИЙ СТОЛ
СПИСОК АВТОРОВЗвательный падеж
Дмитрий Карташев
28-09-2026 : ред. Валерий Горюнов
ГЁЛЬДЕРЛИН В ТЮБИНГЕНЕ
свет выеден тьмой
тьма очень голодна
почти безобразна
от света остались лишь
сумрачные тени
угасающее свечение прекрасно
фигура в узком окне
остроконечный колпак
белое пятно в темноте
безлюдье и тишина
совершенство природы
великие боги Эллады
и среди них — справедливый
последний олимпийский бог
здесь замедляется поток любви
храм призрачный без стен
в нём немые фигуры статны
в ограниченной стенами башне
безграничный гармоничный мир
заблудившееся хладное сознанье
над зелёными водами Неккара
вынужденный замкнутый плен
свет пленён тьмой
тьма почти всевластна
почти нет образов, огня
свет меркнет, блуждающие тени
тлеющий фитиль любви
вмерзает в «ледяную историю дня»
ИНГМАР БЕРГМАН НА ФОРЁ
камни и ветер
не это ли твоё лицо?
или Его?
ещё вода
безумие распахнутого мира
в кристалле взгляда твоего
расшатанные рамы веры
вопросы, ждущие ответов
и всё же
где-то здесь просвет
и чело-
вече-
ская
жизнь
на каменной ладони
в неверном свете
под присмотром
фигура
иссушенная ветром
под брызгами
холодного безжизненного моря
ПАКО
Пако любит дэткор и классическую музыку,
выделяет в ней русских композиторов:
Чайковского, Стравинского, Шостаковича.
Особенно по вечерам Пако много ест сладкого
и, когда ему грустно и одиноко, слушает metal,
а когда ему нормально — оперы и симфонии.
В прошлом Пако был инструктором йоги
и до сих пор может выполнить кое-какие асаны,
несмотря на лишний вес и уклон в snack-йогу.
В Уберландии у Пако старая мама, истая католичка,
молится за сына, и, когда он рядом, он окружает её заботой,
но сейчас она далеко и некому позаботиться о маме.
Может быть поэтому Пако так много ест сладкого:
он далеко, скучает по маме и по Уберландии,
слушает Lorna Shore и в качестве исключения — Малера.
ДЫРА В ГОЛОВЕ
в молодости я ходил в морозные дни
с непокрытой головой так было надо
был убеждён до посинения что это круто
однажды упал с велосипеда на большой скорости
в темноте когда пытался объехать группу людей
и сильно ударился головой об асфальт
по этой голове без сомнения добрые люди
в разное время и с разной степенью интенсивности
били кулаками и не только
болел ковидом несколько раз
годами сидел за компьютером
и теперь в голове у меня дыра
на днях читал стихотворение в прозе
«Ода семиземью» Дмитрия Григорьева
дошел в нём до упоминания Королевского замка
в Кенигсберге и звёздного неба и морального закона
и понял что не могу вспомнить имя известного философа
который жил в Кенигсберге а я ведь его точно знаю
стал перебирать имена известных людей на букву «Г»
(я был уверен, что фамилия философа начинается именно на «Г»)
и на ум полезло всё подряд вперемешку:
Гегель, Гейне, Гёте, Генон,
Гёльдерлин, Гессе, Годар
Гомер, Грин, Гомбрович, Гоген
Гёдель, Григ, Голдинг, Ге
я никак не мог вспомнить фамилию философа
хотя вот же она на языке я знаю о ком речь:
Горовиц, Гинзберг, Гарин
Гаусс, Гауди, Гофман, Герц
Герострат, Гершвин, Гесиод
Гюисманс, Гуссерль, Гюго
а в имени философа никакого «Г»
лишь свист в моей голове где плещется
ТРАГЕДИЯ ИСКУССТВА В ГЕРМАНИИ
1. БАУХАУЗ В 1920–1930 ГОДЫ
Всевозможные аспекты жизни: Bau
над собором три звезды: Haus
единый творческий процесс Gestaltung
точка, линия, плоскость, объём
намерение перешагнуть через пропасть
между идеальным и реальным
функционализм, Gesamtkunstwerk
зоркие зодчие Гропиус и Бартнинг
строят стеклянный мост через пропасть
высшая школа Bau und Gestaltung
ремесло — фундамент храма искусств
2. ВЫСТАВКА ДЕГЕНЕРАТИВНОГО ИСКУССТВА 1937 ГОДА
искусство, которое выродилось из искусства
порождение уродства, Entartete Kunst
взгляните смело на этот декаданс
отвергнутые художественные образы
конусы, кляксы, прямые и кривые, цвета
их извращённое смешенье, навсегда
насмешка над арийской расой
чудовищное безобразие, Afterkunst
обличённых в преступленьях
против рейха больше ста
но переживёт их дело —
поиск нового видения мира
(Vita brevis, ars longa!) —
дело гонителей несмотря на
3. БОЛЬШИЕ ГЕРМАНСКИЕ ХУДОЖЕСТВЕННЫЕ ВЫСТАВКИ 1937–1944 ГОДОВ
взгляните на светозарных существ
представителей нации действия
крепко вросшие в почву ростки
подпирающие небо лучи
устремлённые в космос
рабочие, крестьяне, солдаты
упругие гладкие тела молодых
холодные спокойные лица
эти люди знают, зачем живут
и уверены в том, за что умрут
они строят новые храмы
галереи, музеи и стадионы
здесь не мрачный город рабочих
их взоры устремлены в будущее
и это будущее великолепно, светло
нет места раздумьям и сомненьям
никакой болезненности, никаких невзгод
ни голубых полей, ни зелёного неба
ни золотой рыбы среди других
дрейфующей к легенде болот
идеальный мир превосходства идеи
торжества стиля, классических форм
благородство усилий, понятные пределы
на вас здесь не глядит уныло
девочка с зелёным лицом
здесь не резвится синий конь среди цветных полей
не пестрит в глазах от тюльпанов-попугаев
вам не придётся голову ломать над
(уже определённой рейхом) судьбой животных
над загадочным «космическим яйцом»
ПОСТУПЬ ХАРОЛЬДА БАДДА
мягкие звуки рояля
Харольда Бадда
стекают сверху вниз
перепархивая по кочкам
беспокойного сознания
холодное золото заката
приговорило к исчезновенью
этот тихий майский день
гроздья цветущей черёмухи —
отрада для глаз
но не утишат боли
замерев в безветрии вечера
в череде прочих грустных вечеров
алеет солнца зрак
вот-вот закроется
тяжёлым веком земли
всё так же здесь звучит
крадучись осторожно
Харольд Бадд
вовне — по разным наблюденьям —
гибридный многоликий ад
ГОРОД У ПОДНОЖИЯ КАЙЛАСА
(ЕЁ ВИДЕНИЯ)
«Я и сама не понимаю до конца,
что видела во сне иль наяву,
в видениях…», — ты мне сказала тихо.
«Дракон с крылами распростёртыми,
скрывая солнце, в небесах…
Воды пенящиеся струи,
пьянящий воздух гор, простор.
Но тяжело наследье Мао. На ветру
полощутся кроваво-красные знамёна».
«Я на тебя смотрела, вдруг! —
Лицо китайца предо мной возникло.
Неузнанное время — то, что будет,
иль было. Кто поймёт?
Тибет китайский. Город,
построенный из кирпича,
окрашенного цветом крови
и цветом беспощадного террора.
И этот город у подножия Кайласа».
«На каждой площади и улице вождям
„красной династии“ и русской бесовщине
воздвигнут монумент,
и всем трудящимся, что несть числа,
что сгинули вчера без имени
и продолжают умирать поныне
ради придуманного завтра,
а бонзы партии меж тем сегодня…
Но — к Канг Ринпоче.
Буддисты, индуисты, джайны, бон
не могут совершать парикраму и кору,
виной — сей град за красными стенами.
И ты — один из жителей твердыни, —
Так ты сказала мне. — И это всё
тебя поработило, и заветная Вершина
немыслима и недоступна из-за алчности
и въевшейся практичности ума».
«По улицам рдяной тюрьмы нельзя
идти в привычном смысле слова —
петляют улицы, и расстояние растёт несоразмерно
затраченным усилиям, приложенным в пути.
Пространство преломляется,
и, соответственно запросам,
масштабы без конца растут.
Только молитва приближает к Цели», —
так ты сказала мне, и — в заключенье:
«Вот только помнишь ли ты о своей Цели?
Ты знаешь ли, зачем и как молиться? И кому?
Как погрузиться в Ланга-Цо, чтоб умереть,
а после — в Мансаровар, — чтоб родиться?»
b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h
