РАБОЧИЙ СТОЛ
СПИСОК АВТОРОВЕлизавета Макаревич
Когда я думаю о теле своей матери
15-09-2026 : ред. Борис Кутенков
***
Мой земной удел – хоронить псов:
Утирать челюсти от эпоксидной слюны,
Приглаживать всклоченную навеки шерсть.
Моя работа бесконечна и безвозмездна.
Пока кладбищенские копщики тянут лапы
(«Вознаградите за труд»; труд и так оплачен),
Я насыпаю скромные холмики и про себя читаю молитвы.
На первых порах я пыталась разговаривать с ними,
С моими хладными подопечными,
Старалась дознаться, что ждёт их теперь,
Хотела узнать, воссоединятся ли они со сворой Гекаты –
Так мне виделся самый заслуженный
Из всех возможных финалов.
Но пещероподобные глотки стыли в молчании,
И я перестала донимать мертвых псов своими вопросами.
В конце концов в тишине, в твёрдости каменеющих лбов
Было куда больше истины,
Чем в человеческой трескотне.
***
Каждый день я думаю о теле своей матери.
Когда-то выносившее двух детей,
В последние годы оно стало тощим и жёлтым.
От него неприятно пахло,
И мне было противно его обнимать.
Кости на птичьей грудине выпирали,
Как скалящиеся клавиши фортепиано,
И кожа под ключицами шелушилась,
Будто на картинке «Мучительная смерть».
Я покупаю сигареты,
Мне протягивают «Мучительную смерть»,
И я вновь думаю о том, что пора бросить курить,
Но не бросаю.
Когда я думаю о теле своей матери,
Я вспоминаю патологоанатома, проводившую вскрытие.
Я разговаривала с ней: спокойная женщина
С вкрадчивым голосом и плотными пальцами.
Она сострадательно объясняла мне,
Как получить свидетельство о смерти в ЗАГСе,
В то время как я разглядывала её руки и думала о том,
Что они касались маминых внутренностей.
Воображение рисовало скальпели,
Мне хотелось вскочить и крикнуть:
«Постойте, с ней нельзя так обращаться!»
Но когда крик уже готов был сорваться,
Я обнаружила себя в пустоте –
И выхода из этой пустоты не нашла.
Когда я думаю о теле своей матери,
Я вспоминаю смерть нашей белоперой амадинихи.
Ее трупик весил от силы граммов десять,
Я нежно уложила его в нагрудный карман,
Взяла короткую лопату и отправилась в лес
Воздавать последние почести.
Вот и мамино тело я хотела бы
Уменьшить до размера птички,
Чтобы спрятать у сердца, но не хоронить,
А всегда носить с собой,
Как Василиса носила куколку.
***
Мальчик трех лет
Наставляет игрушечный пистолет
На мою собаку, когда мы проходим мимо.
Взгляд трусливо косится в мою сторону,
А губы растягиваются в лукавой улыбке
И с удовольствием произносят: дыдыщь.
Я сжимаю поводок так,
Что белеют костяшки,
Нарочито громко говорю:
Какой ты злой!
Мама игрушечного убийцы
Пристыженно сжимает рот,
Затем дёргает сына за руку, шепчет-шипит:
Ты что, нельзятакделать!
Мы с псом ускоряем шаг,
Чтобы оторваться от этих двоих.
Во мне рокочет злоба,
Так и прибила бы мелкого гаденыша –
Я ненавижу игрушечное оружие,
Я ненавижу совсем не игрушечную жестокость,
И я сама же полна этой жестокости.
Фамильяру
Когда ты умрёшь, тебя примут в свору гончих Гекаты.
На правах чёрной собаки ты вполне для такого годишься.
И тогда мне не придётся впредь за тебя волноваться.
Я буду жечь чёрные свечи и слушать полуночный лай,
Выплетая из него твоё второе сопрано.
Но пока будем жить, жить, как у нас получается,
Будем ставить белые свечи, полынь собирать
И искать голубиные перья, считая их знаками,
Будем бегать по собачьей площадке в лесу:
Я кидаю мяч – ты ловишь и не даешься.
В общем, будем делать всё, что так любим,
И жить, как-то жить эту глупую, нелюбимую жизнь.
***
Я каждую собаку да расцеловала бы
В лоб покатый, во влажный солёный нос.
Мои нежные братья и сестры, мои невечные,
Жизнь омерзительно скоротечна,
И говорить об этом – омерзительно банально.
Но я в собачьих глазах читаю ответы
На вопросы, которые боюсь задать вслух.
И лишь с поводком в руках да в отцовской куртке –
Как в математике: тогда и только тогда –
Я чувствую себя полноценной.
Когда на том конце поводка –
Широкая шерстистая спина,
Голова с кулак и – обернулся –
По-сенбернаровски печальный взгляд,
Хотя откуда тут взяться сенбернару:
Дворняга с хвостом-баранкой – и только.
Но я эту дворнягу люблю
Больше всех на свете людей,
И это тоже банально,
А все же должно быть сказано.
Я говорю, ограниченная скудной речью,
Что не может тягаться
С заливистым лаем.
***
Самой жалкой на свете собакой стать –
Все лучше, чем двуногим быть – глупым и злым.
А ведь я именно такова,
И ни сотни прочитанных книг
(И к ним пяток полукнижек написанных),
Ни уроки в воскресной школе,
Ни изучение религий и следование правилу ахимсы,
Ни отказ от мяса, и кожи, и мармелада на желатине,
Ни волонтерство в приюте и донорство крови
Не сделали меня ни на капельку лучше.
Самой злой на свете собакой стать –
Клонить голову на сердобольные колени
И кусать руку, гладящую против шерсти.
Подражательница
Кавасаки Сумико не могла не убить себя
После того, как убила Кусаку Ёко.
Её шаг под поезд мне понятен и близок.
Только я старше (ей было всего двадцать три)
И должна мыслить взвешенней,
Спокойней,
Рациональней.
Открываю файл Ворда, вбиваю
«Жизнь и смерть N.N. (эссе)»,
Но не пишу дальше,
Потому что от этого текста ничего не изменится.
Ни от одного текста ничего не изменится,
Поэтому впредь я не стану писать.
Стучат колеса.
b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h
