РАБОЧИЙ СТОЛ

неведомые коты

неведомые коты всегда стояли за моими окнами

я — легкая водяная бомбочка в светящейся оболочке

там, где Ты, мне грозит всё,
приготовь одеяло,
летние шорты в озоне закончились

ветер крепчает, но книжный шкаф —
успею схватиться

***

Дождитесь сигнала зелёного индикатора,
прозвучит фраза:
«Господи»,
не обращайте внимания, это не вам.

Говорите спокойно, взвешивая паузы,
жестикулировать бесполезно.
Вагон остановится, поезд проедет,
начнётся то, что отложено.

Если не дёргаться — вполне безболезненно.

***

Есть люди, ждущие чего-то.
Но для чего пришёл на остановку человек,
который ничего не ждёт?

Стоит, глядит, одет, позавтракав.
Он страхом поднят или нежностью —
или соседом, начавшим ремонт с утра пораньше?

***

Женщина, поднявшая из-под мостов и снега десятки сотен людей,
танцует самозабвенно.
Хриплый голос скажет правду:
любовь знает,
когда сестра милосердия должна наступить.

«Andiamo, andiamo», — поёт мой сын в этой Москве.
И ещё:
«Спасибо, прохожий, спасибо, прохожий…
Кто ты, кто ты, кто ты?» —
раскинув руки, выйдя из лужи,
повернувшись ко всем на улице, громко.

Не выдумываю. Реальный случай.

Птеродактили

Занимались сексом, как два птеродактиля, —
костями, кожистыми ямками, крыльями,
отклоняясь и задевая друг друга.

Пробовали твистер, дженгу,
башню из стульчиков —
всё, где нужно быть гибким,
но без близкой возможности.

Спи, удивлённый забор,
раскрашенный зеброй.
Гляди в потемневшее небо.

А сушилка бельевая —
тоже костистая —
заехала по лбу,
палец зажав между прутьев.

***

— мама, ты раньше замечала такой плач?
— скрип или что?
— это ветер кусает не только носы,
но и разные вещи, например, качели.

в таком звуке собираются мысли
окружающей нас многоэтажки
где люди устали,
разговаривают не останавливаясь
звонят, переходя от контакта к контакту —
бесконтактный способ переживания человека,
пережёвывания пустот времени

говорят, благодаря воздуху в дырах

блоки домов лучше греют
мы легче вмещаемся в жизнь живущего без расписания

— заходи, дорогой, мы запутались
говорим об отчаянии,
а нам так хорошо вместе за столиком,
одолженным у хозяина

***

Представил нас длинными, астеничными,
с бледной кожей.
Синий день за окном — здесь тепло.

Вынимаю за локоток,
заворачиваю обратно в сон.

— Ты влюблён, мой милый?
— Нет, я пион.

Синельников псих

Название телефонной заметки

Что, если количество снега
обратно пропорционально количеству времени?

Просто сходила на кухню,
посмотрела в таймфрейм перерыва,
насыпала чай (даже не кипятила чайник)
и положила в вазу печенье с мигом.

20 минут как с дуба рухнуло.
Ваше время выпало.
По прогнозу пауза будет идти до вторника.
Почти нет риска семестра.
Флаги развиваются срочно.
Не идеально для пеших моментов.
На выходных будет мгновение.

Дворник обречённо смотрит на горы секунд.
Ноги вязнут в бесконечности белого.
Я мечтаю долго сидеть на лавочке
с неостановленным чаем.
Минуты сверкают, мы этого не хотели.
Проживи нас дедлайнами и кварталами.
Парни смеются, их машина застряла в часах.
Толкают и снова хохочут.

Вчера на лестнице

Вчера на лестнице с таким человеком разговорилась,
перед которым выдумывать стыдно.
Он весёлый и безнадёжный.

— Понимаешь, — говорит, — тебе грустить незачем.
Пою Башлачёва,
хочу, чтобы легче кому-нибудь стало,
а ты глядишь на меня,
раненая и смешная.
Никогда не думай, что жить неохота,
ладно?

Всё-таки святость — такая искренность:
в руках сигарета, квартира напротив,
а никого нет ближе.

Звёзды светят
сквозь стекло московского отчуждения.

***

В метро с песней взаимно — Маша Hima и ГАФТ.

Я сижу: слева — очень грузный мужчина,
справа — женщина лет сорока.
Они оглядываются и слегка улыбаются.
Девушка в леопардовой шубе отрывается от телефона
и внимательно смотрит мне в глаза.

Начало песни — максимально ласковое.
И я даже не понимаю, что песня каким-то образом звучит вслух.
Возможно, мой телефон подключился к системе метро.

Когда Маша начинает петь:
«Я поломаю твои еб..е крылья» —
лица тех, кто не спит, вразнобой искажаются злобой.
Потом просыпаются остальные.

Девушка в леопардовой шубе кидает розовый клатч
в пожилую женщину с авоськой из кожзама
и в последний момент ловко отбивает снаряд
в лицо бесстрастному индийцу —
железный замок ударяет его в скулу, кровь.

Всё это — крупные планы.
Ход плёнки замедляется.
Кадры накладываются друг на друга.

Отражением в стекле вагона, в тёмном тоннеле —
комната с кроватью,
на которой прикованные друг к другу любовники.
У них деревянный телевизор,
в котором Хрущёв, Кастро и Кеннеди разговаривают.
По экрану идёт глитч — что-то кажется, но неясно что.

Вагон замирает.
Конечная. Поезд дальше не хочет.

***

В комнате, полной людей, — пустота.
Огонь не горит.
Носы попрятаны.
Мир не ходит.
Завод закончился,
огромную территорию превращают в музей.

Вещи друг другу в нём удивляются:
«Вы вообще из какого века?»

«Я не из времени, я из тумана», —
говорит записная книжка Ахматовой.

Круглый предмет с оттиском кролика или слона —
не очень ясно —
различает лицо, склонившееся над ним,
как начинающий человек.
Слышит шёпот:
«Кто ты? Кто ты?»
Но молчит.

Мы смеялись, грустили, спокойно отхлёбывали.

— Знаете, девушка, туман вовсе не значит Ахматова.
Мы же в музее.
Близость тут невозможна.

Стоим и молчим в тёмной комнате,
смотрим на наши бывшие вещи,
приходящим на выставку кажемся светом
диодной ленты.

***

Господь ищет меня с фонарём —
только кажется, что уворачиваюсь.

Стою на мосту. Вода подо мной.

Пойдём. Поплывём.
Очень счастливо. Очень быстро.

***

Дорогой Максим Башмаков,
вы — капитан воздушного судна.
Мы оставили дома ручную кладь
и слушаем:

Слышите нас? Беспокоитесь?
Или просто летите, как можете,
желая сберечь хоть малое стадо?

Вам помогают Михаил, Николай и Ксения.
Приглядывают за нами: ремни пристёгнуты,
мобильные в режиме полёта?
Вода подаётся, кому понадобится.
Счастье и радость — тоже.

Главное, ребята, говорит нам Максим: долететь.
Хоть как.

Берегите себя и друг друга.
Не обманывайте и
не обманывайтесь.

Ну что же, Максим Башмаков, — аплодисменты:
ваша посадка великолепна.
Город — прекрасный.
Наш билет — необратный.