РАБОЧИЙ СТОЛ
СПИСОК АВТОРОВЛеонид Самошенко
Распад кометы на четыре
31-05-2026 : ред. Сергей Круглов
Вдохновлено научной новостью: «Hubble случайно заснял
уникальный распад кометы на четыре части после сближения с Солнцем»
Запасной вариант
Не той смотрели, а другой —
случайной, дальней, ледяной.
Нацелил «Хаббл» свой злой хрусталь
в пустующую даль —
а тут —
четыре древних хвоста,
четыре осколка перста,
четыре письма для потомков
в пустыне, где царит слеза.
Она развалилась в тот миг,
когда её бросили в снег,
когда ослепительный блик
дал заднюю скорость навек.
И только наутро, с листа,
с опечаткой серой, шершавой,
учёные видят: не та.
Уже не одна.
А четыре.
На счастье? Для горя? Для страха?
Запасный вариант на углях
сгорел, рассыпаясь в печах
на пыль в рукавах.
После перигелия
Она прошла сквозь горнило слишком близко.
Ближе, чем Меркурий к гневу звезды.
Там камни плавятся, там даже мысли
стекают каплями пустоты.
Она хотела на волю — к холоду,
к исходной чёрной немоте.
Но солнце выжгло в ней молодость,
оставив трещины в теплоте.
Восемь дней — срок для Бога, для времени
разойтись по швам, не дыша.
Восемь дней — как четыре семени
в пустоте. И душа
не одна.
Разделилась под собственной ношей,
разорвала тишину.
Перигелий был точкой, где прошлое
стало завтрашним днём. Ко дну
уходя, как ледокол в склянке,
она вспорола эфир.
И теперь — четыре осколка,
а не одно светило.
Мир.
Четыре комы
Теперь у каждого своя атмосфера,
своё облако пыли, своё враньё
о том, что было единым. Сфера
распалась на «я» — на жильё
обломков.
Как будто бы слово «любовь»
разбили на буквы.
Как будто эпоха, рассыпавшись в прах,
оставила вместо надежды — страх
перед чистотой, и свет обуглен.
Четыре комы — четыре излома
из газа. Четыре последних поклона
в сторону дома, которого нет.
Зелёный, как яд, ободранный свет
венчает их головы.
Было — не умерло, а разделило.
Вот она, участь — в вечность уйти
на время, нагретое добела,
на части.
Четыре
Кусочка золы.
Оптическая иллюзия
С Земли бы это было просто пятном,
размытым бликом, грязным волоском.
Но «Хаббл» видел всё: за каждым льдом
стоял распад, за каждым волоском —
судьба.
Мы смотрим в небо, ждём чудес,
а там — живой обрыв завес,
разрыв связующих телес,
и обнажённый, дикий взор
ядра.
Никто не видел, как оно
трещало в жерле теплоты,
как становилось заодно
с космической чертой
нутра.
И только зеркало в трубе
схватило тот немой спектакль:
четыре точки по судьбе
летят в кромешный мрак —
без нас. И не обратно.
Задержка яркости
По правилам, когда ядро обнажено,
должно сиять, взрываясь на куски.
Но здесь — молчанье. Будто решено
не выдавать подручные тиски.
Пыль медлит. Лёд не хочет выходить
на свет, в ультрафиолет, в прямой эфир.
Ему пришлось так много пробыть
внутри — впотьмах, в тиши. Весь мир —
давленье.
Чтобы выбросить вон
тот самый газ, что грел изнутри,
нужно успеть набраться сил. Закон
инерции — в крови, в песке, в угле,
в морщине.
И вот она, разгадка тишины:
мы ярче светим, когда мы не одни,
когда мы — целое.
А по частям —
лишь отраженье.
Углеродный след
В спектре не хватало углерода.
Это важно, как будто в стихе
не хватает для рифмы чего-то —
выдыхания, вздоха, чела.
Она с самого детства — из праха,
из первичной, нетронутой тьмы,
где планетные комья и крахи
были просто игрой кутерьмы.
Но в ней меньше того, из чего мы
состоим в этой жизни земной.
Может, правда, что всё невесомо?
Может, правда, что мир — ледяной?
Углеродный дефицит — как пророчество:
не сгореть, но замёрзнуть в пути.
И четыре её одиночества
ни за что уже не свести.
Траектория выхода
Они уже не вернутся. Расчёт
показал: гипербола, ветвь,
точка невозврата. Вперёд —
в межзвёздную круговерть.
Туда, где нет солнца, где свет —
лишь чужая, далёкая песнь.
Там, где гравитации нет,
где забыто, что значит «быть» и «иметь».
Четыре блуждающих льда,
четыре слезы на ветру,
которым не встретить никогда
Юпитер, не поспеть к утру.
Им больше не тлеть в нужной точке,
не ждать, не гореть, не рыдать.
Они — послание в бутылке,
которое некому ждать.
Снимок
На снимке — четыре морщины
у времени на виске.
Четыре седых причины
упасть в пустоте.
Четыре разрыва ткани,
четыре конца строки.
Всё было — всего лишь камень,
летящий у самой руки
светила.
Мы думали: там — загадка,
тайфун, ледяной причал.
А вышло: всё слишком гладко,
чтоб кто-то там горевал.
Четыре куска породы
летят, как летели века,
не чуя, что без природы
осталась их мать-река.
Интервью со случайностью
«Почему вы смотрели именно туда?»
— Мы смотрели на цель, но она пропала.
«Это Бог? Или просто беда?»
— Это баллистика. Ложка. Скала.
Случай дал нам четыре минуты
до того, как распадётся лёд.
В этих снимках — распятое утро
и разорванный космоса рот.
Мы искали одно — нашли другое.
Научная удача так слепа:
вместо тихой, размеренной свиты —
нам досталась кровавая тропа.
Но это — ценный опыт:
как ведёт себя камень в огне.
И четыре серебряных копья
улетают в кромешном окне.
Первозданный материал
То, что было спрятано миллиард лет
в глубине, под корой, под бронёй льда,
вдруг открылось. Им больше не нужен свет.
Мы увидели то, что внутри у планет,
у комет, у забытых богов.
Оказалось, что тайны на самом деле нет —
только пыль да горстка веков.
И четыре осколка летят, храня
тот холод, что был до огня.
И мы смотрим им вслед, отменяя себя,
у себя самих занимая вселенского огня.
Не той смотрели, а другой —
случайной, дальней, ледяной.
Нацелил «Хаббл» свой злой хрусталь
в пустующую даль —
а тут —
четыре древних хвоста,
четыре осколка перста,
четыре письма для потомков
в пустыне, где царит слеза.
Она развалилась в тот миг,
когда её бросили в снег,
когда ослепительный блик
дал заднюю скорость навек.
И только наутро, с листа,
с опечаткой серой, шершавой,
учёные видят: не та.
Уже не одна.
А четыре.
На счастье? Для горя? Для страха?
Запасный вариант на углях
сгорел, рассыпаясь в печах
на пыль в рукавах.
После перигелия
Она прошла сквозь горнило слишком близко.
Ближе, чем Меркурий к гневу звезды.
Там камни плавятся, там даже мысли
стекают каплями пустоты.
Она хотела на волю — к холоду,
к исходной чёрной немоте.
Но солнце выжгло в ней молодость,
оставив трещины в теплоте.
Восемь дней — срок для Бога, для времени
разойтись по швам, не дыша.
Восемь дней — как четыре семени
в пустоте. И душа
не одна.
Разделилась под собственной ношей,
разорвала тишину.
Перигелий был точкой, где прошлое
стало завтрашним днём. Ко дну
уходя, как ледокол в склянке,
она вспорола эфир.
И теперь — четыре осколка,
а не одно светило.
Мир.
Четыре комы
Теперь у каждого своя атмосфера,
своё облако пыли, своё враньё
о том, что было единым. Сфера
распалась на «я» — на жильё
обломков.
Как будто бы слово «любовь»
разбили на буквы.
Как будто эпоха, рассыпавшись в прах,
оставила вместо надежды — страх
перед чистотой, и свет обуглен.
Четыре комы — четыре излома
из газа. Четыре последних поклона
в сторону дома, которого нет.
Зелёный, как яд, ободранный свет
венчает их головы.
Было — не умерло, а разделило.
Вот она, участь — в вечность уйти
на время, нагретое добела,
на части.
Четыре
Кусочка золы.
Оптическая иллюзия
С Земли бы это было просто пятном,
размытым бликом, грязным волоском.
Но «Хаббл» видел всё: за каждым льдом
стоял распад, за каждым волоском —
судьба.
Мы смотрим в небо, ждём чудес,
а там — живой обрыв завес,
разрыв связующих телес,
и обнажённый, дикий взор
ядра.
Никто не видел, как оно
трещало в жерле теплоты,
как становилось заодно
с космической чертой
нутра.
И только зеркало в трубе
схватило тот немой спектакль:
четыре точки по судьбе
летят в кромешный мрак —
без нас. И не обратно.
Задержка яркости
По правилам, когда ядро обнажено,
должно сиять, взрываясь на куски.
Но здесь — молчанье. Будто решено
не выдавать подручные тиски.
Пыль медлит. Лёд не хочет выходить
на свет, в ультрафиолет, в прямой эфир.
Ему пришлось так много пробыть
внутри — впотьмах, в тиши. Весь мир —
давленье.
Чтобы выбросить вон
тот самый газ, что грел изнутри,
нужно успеть набраться сил. Закон
инерции — в крови, в песке, в угле,
в морщине.
И вот она, разгадка тишины:
мы ярче светим, когда мы не одни,
когда мы — целое.
А по частям —
лишь отраженье.
Углеродный след
В спектре не хватало углерода.
Это важно, как будто в стихе
не хватает для рифмы чего-то —
выдыхания, вздоха, чела.
Она с самого детства — из праха,
из первичной, нетронутой тьмы,
где планетные комья и крахи
были просто игрой кутерьмы.
Но в ней меньше того, из чего мы
состоим в этой жизни земной.
Может, правда, что всё невесомо?
Может, правда, что мир — ледяной?
Углеродный дефицит — как пророчество:
не сгореть, но замёрзнуть в пути.
И четыре её одиночества
ни за что уже не свести.
Траектория выхода
Они уже не вернутся. Расчёт
показал: гипербола, ветвь,
точка невозврата. Вперёд —
в межзвёздную круговерть.
Туда, где нет солнца, где свет —
лишь чужая, далёкая песнь.
Там, где гравитации нет,
где забыто, что значит «быть» и «иметь».
Четыре блуждающих льда,
четыре слезы на ветру,
которым не встретить никогда
Юпитер, не поспеть к утру.
Им больше не тлеть в нужной точке,
не ждать, не гореть, не рыдать.
Они — послание в бутылке,
которое некому ждать.
Снимок
На снимке — четыре морщины
у времени на виске.
Четыре седых причины
упасть в пустоте.
Четыре разрыва ткани,
четыре конца строки.
Всё было — всего лишь камень,
летящий у самой руки
светила.
Мы думали: там — загадка,
тайфун, ледяной причал.
А вышло: всё слишком гладко,
чтоб кто-то там горевал.
Четыре куска породы
летят, как летели века,
не чуя, что без природы
осталась их мать-река.
Интервью со случайностью
«Почему вы смотрели именно туда?»
— Мы смотрели на цель, но она пропала.
«Это Бог? Или просто беда?»
— Это баллистика. Ложка. Скала.
Случай дал нам четыре минуты
до того, как распадётся лёд.
В этих снимках — распятое утро
и разорванный космоса рот.
Мы искали одно — нашли другое.
Научная удача так слепа:
вместо тихой, размеренной свиты —
нам досталась кровавая тропа.
Но это — ценный опыт:
как ведёт себя камень в огне.
И четыре серебряных копья
улетают в кромешном окне.
Первозданный материал
То, что было спрятано миллиард лет
в глубине, под корой, под бронёй льда,
вдруг открылось. Им больше не нужен свет.
Мы увидели то, что внутри у планет,
у комет, у забытых богов.
Оказалось, что тайны на самом деле нет —
только пыль да горстка веков.
И четыре осколка летят, храня
тот холод, что был до огня.
И мы смотрим им вслед, отменяя себя,
у себя самих занимая вселенского огня.
b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h