РАБОЧИЙ СТОЛ

Александра Краско – поэт и режиссер,
работающий на стыке драматического театра и перформанса.

Закончила ГИТИС и Мастерскую Индивидуальной Режиссуры Бориса Юхананова
в Электротеатре Станиславский.

Участница поэтического семинара Дмитрия Воденникова в школе «Пишем на крыше».

Публиковалась в «журнале на коленке». Живет и работает в Москве.
 

* * *

  когда умирал мой отец,

с неба падали белые яблоки, 

завёрнутые в больничную простыню.

мой отец умирал и рождался, вертелся
на оси времён, озарённый небесной Звездой,

мой отец в мировой колыбели качался,
качая меня на руках между светом и тьмой.

Не рожал меня, но любил и лелеял, 

ненавидел, но не мог от себя оторвать,

собирал меня, словно сноп, из своих озарений,

проникал в мои сны, не давая спокойно спать.

мой отец умирал, оставляя одной на
земле мне,

ношу боли своей, невместимой
в оскольчато-дымных стихах...

перед яблоней старой стою на
дрожащих на коленях

и впервые молюсь на твоих  

рукописных листах.
 

* * *
Дорогой папа,
вот уже как четыре месяца я пишу тебе
одно длинное стихотворение.

1.

первым был месяц октябрь,
тогда я нелепо рассталась с тобой 
в том месте, где впервые тебя увидала –
одинокого и сгорбленного человечка
между миром ушедших и миром живых.

Мой любимый распутник, уже не жених,
заменивший отца, и сестру, и мать,
приходи со мной горевать.

2.
Ты говорил мне о звёздах,
далеких как самая тихая боль,
я, свернувшись калачиком,
тихо лежала на детской кровати –
ворочала детским своим языком,
выводила на небе корявые знаки:
«папа», «прости», «воротись».

Красные листья летели, 
За стенкой родители пели, 
в детской красные слёзы лились.
 

3.
От ноября ничего не осталось,
хлеба краюха, огромная малость –
горсточка поцелуев твоих,
похожих на ягоды спелой малины...

«Не обнимала, не хоронила 
рóдное тело твоё».
 

4.
В декабре закрутило метелью,
скрутило жгутом,
ночью маялась бедным растеньем,
говорили с отцом ни о чём,
а в проёме бессонном, моём, горловом
снежный ком увеличивался 
в размере.

5.
В январе все слова вдруг скукожились и поседели,
стали белыми, ломкими, какими-то пыльными, звонкими,
ты кругами ходил вокруг сломанной ели,
мой отец умирал и рождался в своей колыбели,
снег летел и летел, по беззвёздности космоса, 
по еле заметной молочной дороге,
Ты стоял, как всегда, замерев на пороге и плакал, 
уткнувшись в мокрое и уже отчего-то такое родное лицо.

* * *

и сколько бы ни хотела моя душа 

забыться в твоих объятиях,

лаская твоё жаркое сильное тело, 

я всегда буду помнить,

как ласкал мое детское тело холодный скальпель,

как прилипала к лицу кислородная маска,

и капала кровь на кафельный пол больницы.

я буду помнить, как меня хоронили,

крестили, кропили святой водицей,

«Господи, спаси, сохрани, помилуй», – шептала мама,

а отец стоял в красном мареве, звездном тумане,

не обнялись, не поплакали, не простились.

и сколько бы ты ни целовал мои воспалённые шрамы

в перерыве между выдохом, вздохом и наслаждением,

я всегда буду помнить, как железо обжигало мягкие ткани,

и боль красной точкой металась из угла в угол.

ты обнимаешь мое слабое, девичье тело,

пристально смотришь в глаза,

что останется в памяти, что растворится в Лете...

пахнет прелыми листьями, сыростью, 

тёплым и влажным сеном,

боль смеётся, отраженная в поздней любви, 

золотистом свете.

* * *
Мой живот помнит каждое прикосновение твоих добрых рук, 
похожих на руки покойной мамы твоей,
занесённой снегом на зелёном клочке земли.

спи, мой хороший.

твои руки обхватывают моё высохшее тело, 
укачивая в снежно-игольчатой дымке, 
отправляют его по молочной реке,
там качаются, окружённые льдинами, спящие корабли.

спи, мой хороший.

ты прикладываешь горячие ладони 
к солнечному сплетению, 
слушая как поднимаются вверх 
шипучие пузырьки ещё не рожденного человека.

спи, мой хороший,
глаза твои — изумрудные, серые с поволокой,
моргают, слезятся, 
ничего не видят – ни о чем не помнят,
не будут помнить.

закачаются, вспыхнут цветом аленьким,
спи, мой маленький, спи,
на реку не смотри: 
там дрейфуют у берега тонущие корабли.

* * *
рыбий хвост – серебристая чешуя
остаётся в провалах пустот,
в тех местах, где ни моря, ни даже
солёного озера,
ни меня, ни тебя, никого.

только ветер сухой, только пыль, 
колющая, как перекати-поле.

рыбий хвост – всё, что было как счастье моё, 
радужное, колючее, золотое...

ни в песок зарыть, ни от солнца спрятать,
торчит рыбий хвост как остов,
ветер гонит, как стаю ворон, облака,
приглушенно и гулко, словно издалека
погребальную песню поют рыбы-сёстры.