РАБОЧИЙ СТОЛ
СПИСОК АВТОРОВОля Касьянова
Сады притворяются мертвыми
07-04-2026 : ред. Валерий Горюнов
Дикость
Таких, как я, седлали в плуг,
Теперь я тут:
Из рук сбегают мелкие предметы
Ожоги при обилии прихваток
Порезы при тупых ножах
Водяные матрасы под глазами
Западает кавиша «л».
Всё это не беда, но иногда
Мои нетоненькие плечи
вздымаются кошачьим коромыслом над экраном
и просят двухмерную прогулку вдоль решетки
исподлобья на волю, которой не знала.
Нужно зашторить окна
И дверь на цепочку
Раздеться до бабкиных трусов
Из комнаты в комнату
на четвереньках
как тигр Кортасара:
крадется опасный зверь
на опористых коленях
перебирает мощными бедрами
Даже ковры и диваны становятся хищными
в присутствии хищника.
В волосах зарождаются устюги
На костяшках белеют зажившие шрамы
На коже проступают незнакомые лица,
набитые невидимым кольщиком
нет смысла гадать, кто они
Печеный загар
Синяки на ляшке
Отслоенный ноготь
Руки черны от крови тутовника
Соленый узор и стоптанная подошва –
столько следов открытого пространства
и дикости.
Chaotic good.
Богатое тело.
Не тело, а целый гарем
А также — султан
А также — фонтан
Ядрометательница, запертая в черепной кабине
Давлю из себя зеленое молоко
и хлопья ушной серы
Порчусь, как авокадо на подоконнике
Смотрю на извергающееся время
Учусь не перегорать досрочно
Мой плуг теперь бумажный плуг
Терпение крестьянина
Терпение засадного зверя
Иду от стены к стене, от пункта к пункту
Танцую, как тружусь, как одержимые шейкеры
Рычу, как невыгулянная псина, мычу, как невыпасенный скот
Пускаю пузыри, как осатаневший от скуки тодлер
И чем дольше душило молчание, тем громче голос
И чем дольше стояла земля, тем гуще колос
И чем дольше терпеть, тем мощнее взрыв
Драгоценный заряд из капель житейского конденсата
Банковские проценты из вулканической лавы
Я жду выплаты
или расплаты
смешиваю колу с ментосом
и устраиваю
фейерверк.
Сады ловко притворяются мертвыми, но редко умирают
Птицы поют в темноте, отвлекая рассвет
как сто лет назад, когда соловьи Зоологического сада слушали «Незнакомку».
Я живу на поверхности и люблю солнце больше всего,
но иногда нужна ночь подлинней,
иногда нужна ночь подлинней и нырок поглубже
Как бессоновский дайвер,
я ныряю так глубоко, что вокруг фонаря темнота
– и отпускаю леску.
Дорогая Элиф*
(письмо писательнице и славистке Элиф Батуман)
Дорогая Элиф,
в октябре я увидела черные кусты ежевики на фоне яркого неба, и подумала о нас с тобой.
В клубке веток, огораживающих, как колючая проволока, фасады частных домов, висели так и не сорванные ягоды.
Когда-то ягоды завязались, созрели, а потом так и не упали в землю. Ягоды не накормили прохожих и птиц. Ягоды не сгнили. Они остались сухими, чуть съёженными копиями себя прежних, черными призраками лета посреди голых хлыстов кустарника. Мумиями медитирующих буддистских монахов, которые размыли грань между жизнью и смертью до неопределимости.
Я пишу тебе это письмо с октября. Мне легче зависать на сайтах отелей и в каталогах косметических магазинов. Мне легче смотреть про космические излучения и дореволюционные сплетни. Мне легче читать о параллельной эволюции мемов в бульоне человеческих мозгов и о японских комбини. Легче исследовать вестерны, готовить ленивые пирожки с яйцом, пересылать насмешки над Тимати Шаламе.
Мне легче сделать любое отложенное, занудное или бесполезное дело, еще глубже погружаться в свою обыкновенность, чем писать тебе это письмо. Так прошла зима.
Дорогая Элиф,
в марте я увидела расцветающие ветки миндаля на фоне весеннего солнца, и подумала о нас с тобой.
Молодые белые цветы сожительствуют с перезимовавшими черными скорлупами. Пришли новые времена, а фигуры прошлого всё еще висят – что они говорят новым цветам? Что происходит между ними? Вражда или молчаливое понимание? Они рассыпаны, как черные и белые сигналы двоичного кода или партитура для механического пианино. Смотря на них вместе, я чувствую какое-то расширение. Ясность, которую не передать. И думаю, ты бы почувствовала то же самое, увидев эту картину.
Дорогая Элиф,
в своё время, в юности, мы обе огорчительно называли себя Соней-пустоцветом. Тезки, выходит. Мы хотели, может, удобрить собой землю, накормить собой верующих, быть мясными. Но мы созданы висеть на ветках до последнего, быть сухостоем и гербарием, хрустящими обезвоженными мемориалами того, что успели увидеть и пережить. Ежевика – это живучий, агрессивный сорняк. Миндаль вообще хотели сажать на Марсе. Ты видела его ветки, выкрученные, как руки с вертлявыми суставами, выскользнувшие из наручников?
Одновременно с испарением влаги, в нас накапливается память, пробег мысли, и мир становится понятнее. Ясность, которую не передать.
Нас могли склевать птицы или ободрать туристы с севера, не привыкшие, что блага Божьи растут беспечно по обочинам. Могли, но мы так и остались на ветках. И в октябре, и даже в марте. Больше не ягоды. Пережившие свою ягодность символы ягод. Не бессмертные, но длительные. Не памятники, но подражания памятникам.
Мы остались на ветках, как тени новых людей, как паузы между словами. Как орнамент. Как предостережение.
Орнамент ли я, Элиф?
Придет день, и скорлупки миндаля упадут. И их особенная правда закончится?
И я закончусь вместе со своей жизнью?
Как неслушанный стих заканчивается со звучанием голоса.
НЕДОВЕРИЕ БОГУ КРАСОТЫ
меня не ждут в этой зеленой мгле.
на бурых водах – чешуя.
листья оттеняют белую спину –
спокойный и чистый,
будто врубельский Будда,
ты склонился на камне, опоясанный желтым шелком.
в молчании нет ничего.
поза как формула.
и бесполезно спрашивать,
что ты хочешь от меня,
всё время хочешь от меня.
суррогатная связь,
долг, неукрашенный платежом,
смазать бы твое лицо,
освободить краски от форм,
дать миру выдохнуть,
будто он в тюрьме контура.
я тоже люблю желтый цвет.
для меня он не значит страх, как в фильмах джалло
не значит солнце, как в династии Каролингов
не значит запинку светофора или дурной вкус.
желтый цвет – невостребованная радость.
цыплячий пух, пинетки без определенности пола –
твоих первых уз.
желтый цвет – цвет отступника. неповиновения. третий вариант из двух.
цвет резинового воробья, которого я в детстве держала огромным у глаз,
и убирала маленького на вытянутую руку,
осознав, что всё относительно –
и это было мое первое недоверие тебе.
у тебя всё ясно.
ты финальный судья.
даже над теми, кто владеет миром.
за то, наверное, и любят,
как единственный шанс бедняка посмеяться над королем.
вчера я узнала, что желтый
был любимым цветом Пабло Эскобара.
он подарил желтый велосипед тринадцатилетней девочке,
которую решил сделать своей женой.
он возил ее, беременную, в школу на желтом внедорожнике,
чтобы ей завидовали.
он извинялся за измены большими букетами желтых цветов.
возможно, желтый цвет это цвет гигантского тщеславия.
и моим тщеславием всегда было желание выскочить из резьбы,
выскользнуть, как десерт из креманки, из своей судьбы,
что приклеил мануфактурный ангел,
а также пословицы времен крепостного земледелия
и твои соглядатаи – щипки чужого взгляда.
что же до твоего тщеславия...
я не увижу, как ты щиплешь себя.
но я знаю, что ты это делаешь.
говорят, каждую Пасху ты умираешь.
потом воскресаешь
и голодаешь
снова.
вода стоит.
заболотившийся пруд
дает твоему отражению
ностальгичную сепию.
мне не легче.
обоюдная острота боли
не спасает.
и если ты дьявол, бунтующий против бога,
то кто я, бунтующая против тебя?
бунт это простая вещь:
мы хотим, чтоб от нас отстали и нас догнали.
и получаем нечто обратное и тому, и другому.
перевернутые монеты.
дочка Эскобара много лет не могла говорить.
отец, которого она видела считанные разы,
запретил ей издавать звуки и велел бежать в джунгли.
ее шикарная люлька, украшенная купидонами и белым фатином,
была наполнена бетонной крошкой и битым стеклом.
дочка Эскобара (её зовут Мануэла) всю жизнь прячется от людей.
ее сфотографировали на улице в Аргентине
заголовок: "Грустная и толстая".
последствия – последнее,
что волнует тщеславцев, а также эстетов, а также отцов, а также бунтарей.
меня тревожит, что я, возможно,
на тебя похожа.
последствия –
я помню о последствиях всегда.
мне только бы забрать обратно
право
видеть красоту, где я хочу.
она в тебе, как пленница в темнице,
она в тебе, как черное желе.
я помню о последствиях –
не думай обо мне
пообещай, что перестанешь думать обо мне
все знают, что хотя ты ни о ком не думаешь,
ты думаешь
обо всех
всегда.
Последствия
обида – орудие бессильных
Последствия
желтый это несозревший красный
Последствия
или свергай, или уходи
Последствия
я читаю эти стихи и чувствую себя неуязвимой
Последствия
я сижу на камне в желтом шелке
и вокруг меня – нарциссы,
побитые апрельской метелью.
b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h