РАБОЧИЙ СТОЛ
СПИСОК АВТОРОВЗвательный падеж
Евгений Морковин
21-03-2026 : ред. Сергей Круглов
***
Когда растает последний сугроб, и ручьи
иссохнут, забыв поцелуи с реками,
из наших с тобой пересчётов ничьих
вполне может вырасти картотека:
по порядку, к девяти от нуля, от «а» до «я» –
как искали мы виноватых, а я
находил себя.
Когда исчезнет луны оскал, расскажи,
на́ ухо нашепчи всё, о чём ты молчала –
так, чтобы я не напарывался на ножи,
перебирая множество вариантов в отчаянье:
по порядку, к девяти от нуля, от «а» до «я» –
как искали мы виноватых, а я
находил себя.
Когда закроются двери метро, не гони,
дай, хотя бы, с тобой посидеть в этой комнате,
чтобы не седеть, глядя на догорающие огни,
чтобы в виски мои не билось молотом –
по порядку, к девяти от нуля, от «а» до «я» –
как искали мы виноватых, а я
находил себя.
Когда последний рубеж будет перейдён,
да так, что потом хоть потоп, хоть бачата,
хоть полька, хоть слэм или реггетон,
прошу, не выходи раньше меня из чата
и будь рядом до нуля –
этой крошечной точки, из-за которой так много
проблем тянется вслед за буквой «я».
***
По коже пробежит ветерок, и по тревожному холоду будто протопают ножки потока бесчисленных насекомых, мчащихся, как от потопа, куда-то наверх — по спине, прямо к шее, явно, чтоб задушить;
в лапках этих знакомых твоих, привыкших мошенничать, зажаты намёки, что всё обойдётся, как тахикардия: что твой кортизол, мешаясь с адреналином, будет лишь топливом для души,
как только там, на востоке, солнце взойдёт. И ты бы с восторгом всё на надежду выменял так, чтобы снова звать её нежно по имени, вместе встречая рассвет, заполняя лёгкие воздухом, как детские сказочки — волшебством,
как будто бы в мире вся геометрия неевклидова, как будто бы все параллельные линии — и твоя, и её — где-то там вдалеке обязательно станут едиными, а энергия вновь от любви породит и материю, и вещество,
но энтропия растёт: пока ты словно скиталец-аскет слово чертил на песке, обходясь без неё и иероглифов в своей каллиграфии, как без гласных Иéгова, Адонай или Яхве, она не была чёрт-те где, чёрт-те с кем, позабыв тебе отписаться,
и теперь это <Username> joined Telegram не сулит никакого будущего; просто прими что-то от головы и нимесулид от суставов, да позабудь навсегда о предчувствиях: ты знаешь, так часто бывает, что номер тот же, но другой абонент. Прошло пять лет после COVID-19.
***
Шершни роятся
где-то под черепом,
роются, копошатся,
перебирают
какую-то жесть
и, дребезжа,
несут её на поверхность,
чтобы в слова
облечь;
это жужжание
не так, чтобы спать мешало:
из-за него
не хочется утром
навстречу будильнику
продирать глаза,
поэтому
ночь, улица, фонарь и аптека,
я — в аптеке у кассы:
— Здравствуйте, — говорю,
как обычно, —
мне, пожалуйста,
какой-нибудь трициклический
аналог Имодиума,
только такой,
чтобы для ума.
***
Когда растает последний сугроб, и ручьи
иссохнут, забыв поцелуи с реками,
из наших с тобой пересчётов ничьих
вполне может вырасти картотека:
по порядку, к девяти от нуля, от «а» до «я» –
как искали мы виноватых, а я
находил себя.
Когда исчезнет луны оскал, расскажи,
на́ ухо нашепчи всё, о чём ты молчала –
так, чтобы я не напарывался на ножи,
перебирая множество вариантов в отчаянье:
по порядку, к девяти от нуля, от «а» до «я» –
как искали мы виноватых, а я
находил себя.
Когда закроются двери метро, не гони,
дай, хотя бы, с тобой посидеть в этой комнате,
чтобы не седеть, глядя на догорающие огни,
чтобы в виски мои не билось молотом –
по порядку, к девяти от нуля, от «а» до «я» –
как искали мы виноватых, а я
находил себя.
Когда последний рубеж будет перейдён,
да так, что потом хоть потоп, хоть бачата,
хоть полька, хоть слэм или реггетон,
прошу, не выходи раньше меня из чата
и будь рядом до нуля –
этой крошечной точки, из-за которой так много
проблем тянется вслед за буквой «я».
***
По коже пробежит ветерок, и по тревожному холоду будто протопают ножки потока бесчисленных насекомых, мчащихся, как от потопа, куда-то наверх — по спине, прямо к шее, явно, чтоб задушить;
в лапках этих знакомых твоих, привыкших мошенничать, зажаты намёки, что всё обойдётся, как тахикардия: что твой кортизол, мешаясь с адреналином, будет лишь топливом для души,
как только там, на востоке, солнце взойдёт. И ты бы с восторгом всё на надежду выменял так, чтобы снова звать её нежно по имени, вместе встречая рассвет, заполняя лёгкие воздухом, как детские сказочки — волшебством,
как будто бы в мире вся геометрия неевклидова, как будто бы все параллельные линии — и твоя, и её — где-то там вдалеке обязательно станут едиными, а энергия вновь от любви породит и материю, и вещество,
но энтропия растёт: пока ты словно скиталец-аскет слово чертил на песке, обходясь без неё и иероглифов в своей каллиграфии, как без гласных Иéгова, Адонай или Яхве, она не была чёрт-те где, чёрт-те с кем, позабыв тебе отписаться,
и теперь это <Username> joined Telegram не сулит никакого будущего; просто прими что-то от головы и нимесулид от суставов, да позабудь навсегда о предчувствиях: ты знаешь, так часто бывает, что номер тот же, но другой абонент. Прошло пять лет после COVID-19.
***
Шершни роятся
где-то под черепом,
роются, копошатся,
перебирают
какую-то жесть
и, дребезжа,
несут её на поверхность,
чтобы в слова
облечь;
это жужжание
не так, чтобы спать мешало:
из-за него
не хочется утром
навстречу будильнику
продирать глаза,
поэтому
ночь, улица, фонарь и аптека,
я — в аптеке у кассы:
— Здравствуйте, — говорю,
как обычно, —
мне, пожалуйста,
какой-нибудь трициклический
аналог Имодиума,
только такой,
чтобы для ума.
***
Шёпотом
тишину заштопывай,
чтобы вся чёткость
слов ужималась
в чёрный комок,
что ночью,
каждой чёртовой ночью
в горле свербит и першит
до кашля в груди, шепеляво
шурша перечёрканными
черновиками, что-то
с мастью червовой
ища там внутри
между чёрствых
прогорклых строк.
Помнишь,
в саду зацветали чубушники,
и чашечки их цветков,
что принимали мы
за жасмин,
шли на чай,
и аромат его, в самом начале
приятный, становился
невыносимо удушливым
запахом
терпкой печали,
когда незáдолго
до рассвета чалого
звучало твоё «прощай»?
Со звоном ключи
в личинках
замков скрежетали,
руки дрожали,
чечётку плясали сердца
каких-то четыре
да четверть чáса
назад,
и вот ты отчаливала —
ариведерчи и чао —
будто боялась,
что утро расшарит
секреты и тайны
по свету, считая,
что ровно поэтому нам
просыпаться вместе нельзя:
бабочки в животах —
это бражники,
пьющие кровь.
Моя куколка,
ты не тутовый
шелкопряд,
но только лишь
шёлк волос
оставался мне
на подушке
и за душой,
чтобы было, чем
тишину заштопывать
под скрип половиц
и щёлканье
двéри входной —
вместе
с бессмысленным шёпотом,
которым я будто блеску чешуек
с крыльев твоих исповедовался
о том,
как было бы хорошо —
как могло быть —
если бы не
открывались окна и двери,
но ты снова
не слышала эти мои
«не уходи,
постой,
побудь рядом
со мною
ещё» —
или делала вид,
что не слышишь,
и улетала
куда-то туда —
за сны,
где цветёт жасмин.
***
Там пел ситар, и в такт плясали пальцы, и ночь казалась не темнее дня: как скимитар дамасской стали с рукоятью из фаянса, не целясь, резал месяц резвый облака, и в каждый из надрезов и проколов, которые вокруг оставил он случайно, издалека бежала погореть для нас безмерно яркая — и не одна — звезда.
И вот — ситар допел, и пальцы отплясали, лиловым цветом засиял рассвет, пришедший на порог, но нет, ты не скучай, мой друг, и погоди ещё немного: раз выпал шанс смотреть за круговертью сказок с чудесами как будто без тревог, давай тогда узнаем, какого скакуна сегодня утром решится солнце в небе обуздать.
***
Писарь в раю —
работы скучнее нет:
в последний приют
на тот свет
кого только не берут,
а ты знай да записывай
стенограммы
признаний праведников,
в которых одна тоска,
малопригодная к роли греха
в понимании бога,
и ни в декрет тебе, ни в отгул,
ни в отпуска на пару недель, дней или лет,
ни просто перекурить на улице.
В общем, не пожелать и врагу
такую работу.
Прости, Господи: кто-то
опять на крыльце, —
вон как торопится Пётр.
Ты убедил себя сам,
будто бы писарь в раю —
отнюдь не штабная крыса:
ты в первом ряду
непременно документируешь
всякие плюсы и минусы,
и даже цифры в уме
эдаких тех, кого в небе так ждут,
и пока
многоглазые, как
ананасы, эти твои серафимы
летают там, в облаках,
мимо тебя,
ты всё горбишь и гробишь продрогшую
спину, как робот,
под голос того, кто писался
без гласных
в давние времена,
и даже не думает
за тобой проверять,
псрь в р.
Святые
и в ус не дуют,
а ты
бери на перо
тт врлбр,
писарь в раю,
ведь кроме
тебя делать
такое некому. Да и
не нужно, наверное,
никому.
***
алло паноптикум как на
панно áнно дóмини алый
рот аннушка домино хорал
адажио до минор в доме
что уши мне мнёт
как будто нот не дано
и не бывают по ýтру
аккорды иными
там декупаж в вернисаже
как на ладони цветёт
здесь город смога дорог
упал улыбкой на иней
у ног последний звонок
и пристань стихла давно
и пресно стало мне
присно и ныне
то шапиро оперон
то ни кола ни двора
то шапито и любовь
под вой и войны миров
то кьеркегор с топором
и стóпор вместо икон
с упрямым взглядом
на вечность из пыли
рубин гранат и кагор
давай по новой свой довод
нутро не трогай под ноль
а вдовы хлещут не вдоволь
когда в горнилах бог пьёт
и смотрит смотрит кино
куда так дивно бегут
человечки из глины
с глазами в детстве надейся
куда-то деться чтоб взвесить
помножив скромно на десять
прохожих лепет что дескать
в цене торговые центры
где магазин к магазину
не без усилий на синю-
ю изоленту прицеплен
до гроба к средствам и целям
процент и ценз прецедентов
рука не дрогнет ты только
играй и действуй будь целым
под треск по кромке экрана
багровой крови и ладно
найди попробуй где яркость
пустяк где громкость иссякнет
искало кая раскаяние
каина за зеркалами
да под камнями не промокая
над дневниками и всё никак
не вникая чьи стяги
реют на дрынах и дронах
стонет надрывно народная
память не-про-меня-ли
***
Да, медвежонок, лошадка
утонет в тумане, всенепременно
станет невестой весеннего ливня
и тёщей для зимних снегов,
а ты по слогам да из глотки
лужёной и ночью, хочешь —
не хочешь, но будешь
кричать её дивное/чёртово имя,
нáсквозь пронзив
и пространство, и время,
и этот голодный туман
от болот, где не видно следов.
Дружок, не ходи на лужок,
ни к чему тебе все эти пляски,
там и лужок заливной,
и река холодна и быстра,
и ни края, ни плеска, ни дна;
пора бы проститься — не с мыслью
о том, что, наверное, марой
была та, твоя кобылица, —
а с тем, как щека ещё помнит
тепло её ласки, даже когда
ей мешают мешки под твоими глазами, —
эти два полных твоими слезами мешка.
Скажи «до свиданья» и сажу
размажь по страницам,
прими анальгина, снотворных,
хоть мёд с молоком — делай всё,
что угодно, только не майся
отравленной болью гудящей
своей головой, только не вздумай
по новой кого-то окликнуть
по имени попусту в этом густющем
тумане; о, что там белеет? —
трутся об оси медведи, седея,
и крутится шарик земной.
***
избушка-избушка, эй, курносая, ну
повернись ко мне лесом, да к заду передом,
и хоть душу подушками задуши,
но истерикой не трави:
как кому, а вот нам точно странно
потери мерить, что-де та вон громада
в сто ярусов стоеросовых, а эти детали,
о которых пора бы давно позабыть
и не разбалтывать
никогда никому;
избушка-избушка, эй, волоокая, ну
повернись ко мне лесом, да к заду передом,
не ходи без дела ты около и вокруг,
попусту окнами не мерцай:
как кому, а вот нам точно рано
на дальний берег, чтоб слушать гром ада,
глядя, как ветер растреплет волну
и ничтожные взмельтешат комары,
насмерть попадав
в густом дыму;
избушка-избушка, эй, прелестница, ну
повернись ко мне лесом, да к заду передом,
сядь на колени, и не неси околесицу
с сороками и синицами наравне:
как кому, а вот нам точно надо
стать чуть добрей и не пытаться угадывать,
кто прячет камни под шёлком и ситцем, —
от них тебе не сидится, — и, уж прости, но
самим их не прятать
от друга друг;
избушка-избушка, эй, ну чего ты, ну
повернись ко мне лесом, да к заду передом,
и дверью не хлопай по бесчисленным пустякам,
а то и вовсе без повода, просто так:
как кому, а вот нам точно надо
подобрать аккурат-в-аккурат и тютелька-в-тютельку
в этот наш зиккурат занавески, и шторки, и
тюльки, чтоб было, кого повесить, чтоб было,
кому за нас разорваться
по лоскутам;
избушка-избушка, эй, моя ласка, ну
повернись ко мне лесом, да к заду передом,
не крути барабан, зажав наготове патрон
в свой пламенный до беспамятства взгляд:
как кому, а вот нам точно надо
с недоверием в сказки — да к лучшему будущему,
где рулоны обоев встречают с пустующей улицы
светом в окошке; отпертой дверью, улыбкой к улыбке
ко мне повернись, хватит обоим нам
к заду лесом гулять.
***
За смородиной с нею не бегай зá реку,
даже если над речкой в калине мост —
оставайся-ка лучше в спаленке,
где включённый ночник вместо звёзд;
подрастёшь, и придёт в раздельном купальнике,
будет что-то шептать близко к уху, пошло и горячо —
всё равно, не ходи, упирайся, как маленький:
пусть она подождёт, а река без тебя потечёт;
и плевать, что над речкой так дивно
склонились ивы,
и плевать, что кажется, всё всерьёз —
даже если — особенно если — ты слышишь «любимый»
вместо «люби меня»,
забывая и имя своё в лапах грёз, —
всё равно: забудь, отвернись, будь валенком,
не ходи за ней
ни в метель,
ни в зной, и ни в Спас, ни в пост:
за Смородину с нею не бегай, зá реку,
где в ракитнике
ждёт, алея, Калинов мост.
b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h