РАБОЧИЙ СТОЛ

АРТ-ГРУППА «ПОСТ»

«ЛЮБИТЬ» (ЦИКЛ СТИХОТВОРЕНИЙ)

*** (МИХАИЛ СОЛОВЬЁВ)

Вероятно, любовь — это паводок, прибывающая вода.

Вероятно, Павлов в особенности никогда не любил собак,

но одна из них — Люська Павлова его очень любила. 

Её любовь к нему, несмотря на насилие  

над её скудеющим бессильным тельцем,

была рефлекторна, она ни на что не надеялась:

ни на доброе слово, ни на добрые чувства, ни на ласку,

ни на сахарную косточку, перепавшую в её миску,

а лишь на то, что вскоре она увидит Павлова снова

и будет вилять хвостом, заглядывать в живые его глаза,

ждать случайного взгляда, ждать случайного слова.

Летит, летит Люська, летит, как солнечная стрекоза

над поверхностью тихой своей беспокойной любви

и ветер поджуживает, разбиваясь о мембраны её крыла,

и торопит чувства позвоночным жужжаньем: «Живи-живи».

Но как же тут выжить, когда за спиною жужжит-свербит,

особенно если ты подопытная, которая покорно лежит

на лабораторном столе, отдавая себя бессердечной науке?

Вероятно, когда Люська умирала на этом самом столе,

её смерть была тщательно и любовно задокументирована,

а сама она, пребывая в эйфорическом полусне,

привычно постанывала, искала взгляд и скулила.

Даже в этот последний момент у неё не было силы

разлюбить этого своего большого прекрасного человека,

и, несмотря на то, что весь её опыт показывал, 

что даже любимый может быть расчеловечен,

её любовь жила до последнего, была мимолётно-вечной.

Позже Павлов напишет: 

«Когда я приступаю к опыту, связанному в конце с гибелью животного, я испытываю тяжёлое чувство сожаления, что прерываю ликующую жизнь...»

А собачья любовь утекла за мгновение.

Интересно, понимал ли он в этот момент, 

что ликование жизни невозможно без ликования сердца?

Интересно, ликовал ли он вместе с ней хоть когда-то в ответ 

на её доверчивый взгляд, на свою возможность довериться?

Запечатлел ли он Люську не с бумажной скрупулёзностью учёного,

а с живым душевным содроганием человека, лишённого 

своей не случившейся, скоротечной речной любви?

Удивительно, что у Павлова не случилось ещё одного,

он проглядел озарение, не заметил главного,

что опыт его над Люськой открыл не рефлекс собаки,

он на миг проявил, светящийся под телесным лаком,

первородный, растворённый в нас, животный рефлекс любви.

Он скрывается, как в собачьей, так и в человечьей твоей крови,

поэтому когда кто-то говорит о своём водянистом чувстве,

не спеши говорить по Станиславскому: «Я не верю. 

Не верю в платоническую любовь, не замешанную на сексе».

Лично я бы хотел довериться и ответить ему по Павлову:

«У человека есть два основных рефлекса,

любить и быть самому любимым.

Но кто доверял одному из них, 

тот на опыте Люськи знает:

любовь не оставит тебя невредимым».

 

*** (ТАТЬЯНА СМИРНОВА)

На мясном прилавке любви 

не раз была замечена моя вырезка.

Порой заходила, чтобы свайпнуть пару чужих рёбрышек.

В порывах страсти 

раздвигала пальцами мышцы и фасции,

нащупывала чужую артерию,

пыталась приладить к своей.

Хотела зашить любовь под кожу,

чтобы никто не отнял.

Хватало на время.

Отдирать было больно.

Перестала ходить к мяснику.

Медленно, по одной, пришила назад все свои части.

Больше не пыталась пришивать чужие.

Срасталось, затягивалось, светало.

Лучи солнца коснулись лица.

Один отразился в куполе храма.

Я почувствовала, как Ты смотришь на нас.

Морозный воздух густел и наполнялся любовью.

Ты позволил увидеть Твоим взором тех, кто был рядом.

Никакого прилавка.

Никаких сделок.

Идеальный образ каждого.

И даже мой.

*** (ЕКАТЕРИНА КУДАКОВА)

Лежит на краю 

раскрашенный ёлочный шар. 

Хрупкий, лёгкий,

белый, хрустально-голубой,

переливается бензиновой плёнкой. 

Невозможный. 

Возьмёт его 

случайный ребёнок – ты,

с радостью бросит о стену. 

Глупость какая. 

Так не бывает с любовью. 

Не разлетится она 

фейерверком ледяных осколков. 

Не вопьётся в моётвоё тело. 

Не станет пылью. 

Зеркальной, стеклянной.  

Ни собрать, ни склеить. 

А к краю катится новая золочёная любовь.

Катится и падает. 

Каждая следующая – в блестящие дребезги. 

Ну, кто их сюда положил. 

Они же сказочные,

тебе ненужные. 

Пускай бьются, красивые. 

Не останавливай. 

Сколько там ещё осталось. 

Может, когда они все разобьются,

я буду стоять

на амальгамном крошеве голыми ногами

и смогу понять:

от такой любви не бывает детей. 

Хотя, казалось бы,

деревья в лесу красивые. 

И без нас.

*** (АНАТОЛИЙ МИХАЙЛОВ)

сердцу свойственно возвращаться на место

преступления против него

*** (ЮЛИЯ МАЛЫГИНА)

Любовь начиналась с твоей стороны

как вспышка, как суффикс.

Слова, которые говорили нас,

ещё не очнулись,

ещё не были расставлены, лежали в яблоке.

Для этой любви не назначено небом зевак,

она вообще не небесная, вся земная.

У неё нету рук, я её не знаю.

Я хотела писать твоей красотой,

а получалось словами.

Как теперь выйдем из неловкости,

зачем мы в неё попали —

«мне смешно», — единственное, что хочу говорить,

но это будет подмёрзшей неправдой.

Она и так пришла, как будто с мороза,

разбросала вещи, признания, неспелые чувства.

Ничего не говорила, налитая своей правотой,

раскрасневшаяся, в минус тридцать в куртке летней.

И вот она, наша комната, превращается в Курский вокзал.

Где ты меня встретил, полюбил, узнал.

Любовь обычную не принято описывать, стыдно.

Ломается яблоко, блюдце хрустит невинно:

мне бы хотелось мечтать об общей смерти,

но я даже о своей по-настоящему думать боюсь.

Мы, очень спокойные, покупаем яблоки спелые.

И у спелых яблок изумрудно-зелёный вкус.

*** (АНАТОЛИЙ МИХАЙЛОВ)

не бывает бессмертной любви, но и смертной любви не бывает

*** (НАДЕЖДА АНТОНОВА)

Он работает точно и ритмично

Режет мою плоть сильными глубокими движениями

С его катаны то и дело капает живое мужское молоко, оседающее во мне ночными самурайскими хокку и горячими порывистыми снами, в которых я что-то ему кричу, но он не слышит

Я хочу распустить его собранные в пучок волосы, а он перехватывает мои руки, продолжая двигаться и наполнять меня своими млечными смыслами

И я знаю, что этот наш чувственный поединок, завязавшийся однажды в складках моей нейронной сети, будет длиться бесконечно, потому что это всего лишь стихотворение, в котором отсутствует рифма

*** (ПЁТР КРЮЧКОВ)

Смеюсь, свечусь и распадаюсь

На нечто более простое, 

Звеня, развязываю завязь

И расцветаю пестротою

С невероятной быстротою.

Куда лечу, зачем так быстро

Сгораю мятным фейерверком,

Роняя в тьму густые искры,

Сверкну — и меркну, меркну, меркну,

Небрежно блики сыпля сверху?

Затем

Чуть выдох бросив оземь,

Восстану зайчиком из пепла.

И снова дрожь, и взрывы-розы,

И термоядерное пекло…

Покуда небо не ослепло.

*** (НАДЕЖДА АНТОНОВА)

Несколько лет назад я летала в Турцию

Мы долго ждали чартерного рейса, злились на туроператора, авиакомпанию и отличную летнюю погоду 

Между нами, как простодушный надоедливый гном, бегал громкий и общительный четырёхлетка

Подходил к напряжённым людям, предлагал отгадать загадку, поиграть во что-то или просто поулыбаться

Казалось, он один не боится устать, даже радуется нашему сутулому ожиданию

А потом по его штанам вдруг поползло стыдное сырое пятно, унылое и непредвиденное 

Я помню, как орала его мать, отказываясь менять ему одежду

Не люблю тебя, пусть все видят, какой ты зассанец, улечу одна и найду себе другого ребёнка

Это так же, как войти в смерть, когда идёшь на свидание с юностью

И тогда я, бездетная старая дева, обрадовалась, что у меня никогда не было такой бездарной невыносимой любви

А посадку в тот день, кстати, так и не объявили

*** (ЕКАТЕРИНА КУДАКОВА)

Я думала, Шопенгауэр говорил:

«Половая любовь —  

самая могучая и деятельная 

из всех пружин бытия».

А он театрально хохотал в моём полусне: «Ещё одна глупая». 

Соловьёв шелестел ночью, 

пока я захлёбывалась кашлем:

«Одна только любовь может в корне 

подорвать эгоизм». 

И я протягиваю тебе руки 

запястьями вверх

и не могу вспомнить своё имя. 

Эта сковывающая сила,

уставшая и опустошающая,

тянет меня проснуться. 

Думаешь, это судьба

свела нас на перевёрнутой лестнице? 

Ты спускаешься всегда вверх. 

И я – случайно вверх. 

А это род говорит

набатом крови в ушах:

«Тебе нужен новый ребёнок. 

Вдруг предыдущий не выживет».

*** (КОНСТАНТИН ХАБАЗНЯ)

Я родился с обвитой вокруг шеи пуповиной

С трудом появлялся на свет

Моё лицо начало синеть

Моя мать до сих пор не пришла в себя 

Всё держит чудо за пуповину 

И не хочет отпустить меня в жизнь 

И единственное слово, которое я мог бы дать миру

Это слово «вырваться»

Я чувствую его всем телом

Вырваться 

Как косуля вырывается из пасти крокодила

Как мышь вырывается из когтей орлана

Как солнце вырывается из клешней горизонта

И это моё единственное сообщение и произведение

Вырвись как крик из тупого и мёртвого дерева 

Из гнилой доски

Встань на ноги как о…ий  Буратино 

И сделай свой единственный 

Шаг

И пусть все законы природы хоть раз ошибутся

*** (ПЁТР КРЮЧКОВ)

Смотрю в узор советского ковра:

Колени, пальцы, киноленты крови.

А, может, и не кровь. Да, вишню открывал,

Закатанную в ближнем Подмосковье,

И над ковром кормил компотом Беатриче,

Залётных психофор в её обличье

И прочих птичьих.

Но если плюнуть косточкой в ковёр,
Узор нальётся злобой небывалой,
Апчхи! — воскликнет взрыв ковровых спор,
Ты выйдешь из цветистого портала
И, отряхнув лицо, вновь бахрому распустишь,
Посыпешь солью выжженную пустошь,
Лизнёшь, укусишь.

Не чтоб открыть теченья мёртвых рек,

Не для познания, а для сухих вопросов.

Плевать хотел — теперь неси на снег,

А это в поры лезет острым ворсом

И обернуть в себя отчаянно желает.

Соседский пёс заглох на полулае.

Я расстилаю.

*** (ЮЛИЯ МАЛЫГИНА)

Воевали, как соседи, плакали,

яблоки сушили на виду, —

а теперь в словах под белой марлею,

распознать тебя я не могу.

Разлетелись дольки и набрякли,

страсть ушла из тела и садов.

«Хрум», – и мы не слышим больше яблок,

расставанье длится как любовь.

Я ещё соперник и скворечник,

и ещё обязана тобой.

И ложится в яблоки черешня,

золотой, никчемной и немой.

развивая Апухтина (АНАТОЛИЙ МИХАЙЛОВ)

мне было лет восемь у соседа по лестничной клетке

в квартире напротив на нашей лестничной клетке

что-то случилось 

что-то сломалось в грудной его клетке

а он был бирюк нелюдимым был жил один

как жил так и умер выходит один

лежал в квартире со смертью один на один

дверь его квартиры облепили мухи

и окна его квартиры облепили мухи

жирные такие зелёные мухи

в милицию позвонили другие соседи

молодая семья хорошие такие соседи

хоть не особо общались но все же соседи

на похороны скинулись тоже соседи

с тех самых пор мне всё чудится зелёная муха

кружащая над головой пролетающая возле уха

назойливая зелёная жужжащая жирная муха

и в дни когда мне плохо она летает поближе

а в дни когда мне хорошо она летает подальше

но я всё равно её постоянно слышу

в гуле машин в нехорошем кашле

мух становится больше если не пить таблетки

мух становится больше если душе тоскливо

поэтому я дружу с соседом по лестничной клетке

может всё же меня довезут до Склифа

мухи везде они проникают в любые

помещения даже куда проникать незаконно

мухи садятся на лица моих любимых

друзей и коллег и просто случайных знакомых

смотрят стоглазо лапками потирают

я научился глядеть прямо в их фасетки

и только сильнее любить что потеряю

спасибо соседу по детству по лестничной клетке

*** (ЕКАТЕРИНА КУДАКОВА)

1.

Не нужно ни штампа в паспорте,

ни двуспинных прикосновений,

чтобы в её подвздошье 

появилось место для новой души.  

2.

Звёзды бесполезно хлопают глазами,

но не объясняют,  

       зачем вы встретились

                   в этой жизни

на расстоянии вытянутой руки.

      я обязательно назову её Варей

      а ты 

      никогда не согласишься на это

      потому что не узнаешь

      что она могла быть 

3.

Молодая яблоня,

посаженная тобой девять лет назад,

разродится жемчужными яблоками

этой осенью. 

Ты обязательно услышишь 

в октябрьском звёздном небе

призрачный стук сердца нашей дочки. 

А я,

           задохнувшись, 

     заглушу его внутри

и обниму своих настоящих детей,

          которые заболеют,

                чтобы я смогла забыть тебя 

         хотя бы на время. 

Но в теле укоренится тоска

    и скрипом балконной двери 

иногда летом 

           станет будить меня 

                                    по ночам.

*** (ПЁТР КРЮЧКОВ)

рука сквозь строки к небу тянется

ты пролезаешь меж канатов

чешуекрылая красавица

танцующая по квадрату

уклон удар увы не выживешь

ещё к настилу подлетая

подумаешь ну как красиво же

так в жизни просто не бывает

ползёшь по краешку сознания

любя чужое вдохновение

роняя капу понимания

в остановившемся мгновении

кружится звёздная вселенная

к твоим завидкам равнодушная

и ты встаёшь двумя коленями

и гонга горний голос слушаешь

*** (МИХАИЛ СОЛОВЬЁВ)

когда я разбираю слова на косточки, мне видится Любка,

которая ждёт какого-то своего мягкого чуда, 

она то радуется, то беспричинно тоскует,  

в её, будто ошпаренной крапивой грудине, неспокойно, 

а она в эти заросли — с головой, будто бы будь что будет,

думает — стерпится, только пусть сбудется, только слюбится,

и так обжигает через тело стройное свою душу ломкую, 

будто уже не владеет сама собой,

а я далее раздираю эту «любовь» плотскую, и видится мне боль,

и приходит в кусочках, в призвуках странный какой-то бог,

лишний бог в этом звуке земном, поздний слог, 

будто спрятанный, будто жизнью отложенный на потом,

бог-секретик, закопанный в землю под стёклышком, 

бог потерянный на одним глотком осушенном донышке,

и надежда на что-то такое, что вот-вот да случится вновь,

но оно не случается, 

а в Любке прорастает, словно любовь, какое-то слово новое,

и она надевает платье новое, и вся из-под него будто светится,

а мне бы со словарём земным свериться, записать бы

этот девятислоговый звук, только он ещё не кричит,

только странным слепящим светом его буквы на землю стелятся,

прорастают лютики, яблоки рвутся, ветер поёт, Любка смеётся,

она ещё не сознаёт, что это всё была не любовь,

а простой гормональный влюб, всплеск, втреск, вплюх. 

только кажется, с микроскопом сейчас в кровь её загляни

и увидишь морские приливы химических волн,

а в них: дофамин, окситоцин, адреналин и вазопрессин 

вызывают румянец, блеск глаз, как врождённый рефлекс,

но сквозь эти воды её подмывает какой-то другой прибой, 

я продираюсь сквозь слово, пересобираю, как кубик Рубика,

и мелькает лю зелёная, синяя блю, безбрежная, безнадежная овь,

и я понимаю, что не собираюсь, и совсем не разбираюсь в любви.

*** (ЮЛИЯ МАЛЫГИНА)

Вчера потеряла человеческий облик,

стала то ли снегурочкой, то ли снежной матерью,

думаю: «навсегда или есть дорога назад».

Тут холодно, метёт, там — по-другому холодно,

там я летаю в космосе и одиночестве. 

Чуть не написала «парю».

Ещё вчера обронила тоску, была при мне всё время,

а сегодня пропала. Ещё ушла злость.

Осталась только нежность.

В ряду чувств каждое — вновь одинокое,

невозможно породнить любовь и ярость,

или я не умею их венчать.

Я, вообще, много чего не умею —

воспроизводить твои вопросы,

обвинять тебя в твоих нестиранных носках,

оставаться одной 

и смотреть на мир с точки зрения вишни.

Откуда-то знаю, что никакая я не вишня.

И забываю про то, что ты этого не знаешь.

Тут бы и обнажить — «а кто ты такой»:

любовник, муж, ментор или наставник,

но ты внутри меня, любимый мой.

Моя крошечная мужская часть,

тоскующая о матке, страшащаяся ослепнуть,

пока я случайно глохну,

а потом начинаю слышать твои шаги.

Что во мне от живого? Твоя уходящая страсть.

Что во мне отболело? Когда я с тобой родилась,

и запела, как алый смычок в ожидании рая.

Я косточкой каждой ждала нарастания сока и дара, 

послушно и терпеливо ходила по берегу,

пока ожидание нежности всё вишневело,

пока ты меня убаюкивал, прятал, любил.