РАБОЧИЙ СТОЛ
СПИСОК АВТОРОВСветлана Ерофеева
Я застряла, но я пою
11-02-2026 : ред. Борис Кутенков
***
Пришел человек в зоомагазин
и сказал
это моя рыба
продайте беру
она такая хорошая
она такая воздушная
она красная вся такая
как Первомай
как платье первой учительницы
как глаза альбиноса
как первый раз
и уносит в пакете
в новый дом
Видит рыбка петушок
сачок руки пакет водоросли
чье-то лицо глаза рот
оно звучит и несёт
оно сажает в новый дом
оно смотрит и смотрит
человек такой большой
зачем такой большой человек
такой белый человек
как стена в магазине
как икринка
как блики солнца на воде
как взрыв сверхновой
как ад
Назову тебя Данте
Хорошо
Птичница
Сидела женщина, скучала.
Точнее, нет, не так — лежала.
Ей мира этого так мало,
ей подавай ещё
того мирка, и этого, сякого.
И Бог послал ей мягенькое слово,
и слово вышло, как тягучий шёлк.
И стало в новом мире хорошо.
И слово — щёлк, да обожгло
и птицей беглой стало,
пшено и лепестки клевало,
стучалось, как незнамо что.
Лежала женщина, мечтала,
ей слово подавай ещё,
чтоб до пунцовых щёк,
чтоб до закрытых век —
такой вот птичий
неприлично,
какой-то, в общем,
бабий человек.
Ахманиколь
я живу, живи и ты
я пою, а ты танцуй
нарисуй её цветы
светотени её рук
утра щёки нарисуй
на её льняном холсте
на чугуньевом кресте
отпечатка поцелуй
я пишу, а ты свистишь
я дышу, а ты плывёшь
напиши мне стих
пусть он будет плох
пусть он будет чист
словно первый день
проплывает тень
кучевых облаков
это ты летишь
золотой мой лист
это ты живёшь
вот и был таков
***
Что лес грядущий нам ещё готовит?
В окно настойчиво черёмуха стучит.
Она воробышка спасает от чудовищ,
согнулась вся – разбил радикулит.
И ветер не кричит, а свищет, свищет,
и птичка не поёт, а в ужасе молчит.
коты кружат с глазами цвета вишни,
и лес от будущего дня неотличим.
Объяснительная
Ну, здравствуй, зайчишка в пальтишке,
где ранец потёртый серенький твой?
Румянец морозный, в руках книжки,
виновато качаешь своей головой.
Давай, расскажи про безбедное детство,
про буржуек остывших ржавый угар,
сколько надо угля, чтобы согреться,
как пропустила свой первый удар.
А ну, напиши, как дружно рыдали:
в паутине застыл неживой махаон,
будильник разобран, его детали
вставлены в дряхленький патефон.
Поведай скорей о зеленых черешнях,
что до срока обнёс Витёк-дурачок,
как бегал по кругу совсем не потешно
за Витькой здоровый рыжий бычок.
Нет, не пиши, пусть останутся в прошлом
гербарий в подрамнике, папин пиджак,
мамины бусы — по полу горошины,
в сарае бутылки и прочий бардак.
Лучше смолчать, пусть хорошая школа:
рваная сменка, спортивный на вырост костюм,
кружки рукоделия, секция волейбола,
что по-английски значит volume.
Хотя, напиши, может так успокоится
девчонка, спасающая мотыльков,
вечно опаздывающая школьница
с наспех завязанным воротничком.
***
Что вообще ты такое?
Оставить меня в покое — и вот оно счастье.
Твои конопатые локти — точечки, звёздочки, — здрасьте,
я их взаправду любила
гладить и втайне надеяться, что
они никогда не устанут светить мне,
служить мне
источником тихого обожания,
как немецкое тёмное пиво.
Я была твоим мотыльком
с самого первого нашего не-свидания,
а скорее всего — с самого своего
рождения,
день которого я напрочь забыла.
Я стала женой музыканта.
Звучала технично сирень,
ты мне позволял очень многое и
многократно.
Но что-то иное случилось,
совсем неизвестно что:
я изловила звук, и он подчинился.
Хотя на самом-то деле — я
подчинилась этому звуку.
Твои канапушки, звёзды-веснушки —
теперь мой синтаксический яд.
Такие шершавые, тёплые руки.
Счастье уселось за письменный стол,
поставило жирную точку.
Теперь ты
муж человека, которого
кто-то зовёт поэтессой.
Ты же
всё чаще буравишь пол,
поминаешь какую-то мать.
Не просишь лететь мотыльком,
продолжать им шуршать и быть.
Предпочитаю я не хотеть знать,
не хотеть никаких безвоздушных слов,
а и вовсе — забыть.
Жена ли я? Кому? Чему?
Что вообще ты такое?
Пожалуйста, не переставай зву-.
***
Страшно представить, ещё жива
и почти невредима — почти, почти,
несмотря на мытарства и свои слова,
что уйду в двадцать семь — их прости, прочти.
Всё имеет свой корень и силу, вес,
даже если покажется, что луна забрешет.
У луны есть пятна и свой интерес,
у меня есть звук, предвкушенье черешен.
А когда заалеет подвздошный лес,
и аукнется солнце, по тьме тоскуя,
прочитай Его — он не умер, воскрес,
так и вечные мы, какова на вкус я?
Я упрямо жива, но нет голода, жажды,
и прилипчивый крестик кольнёт под ребром.
Я согнусь пополам, прочитаю дважды
за тебя, за себя и за тех, кто вдвоём.
Хорошо быть собой, а не только казаться,
и стереть много лет, как помаду с щеки.
Невозможное всё, но ведь даже у зайца
есть свой солнечный блик на теле реки.
***
Знает ли яблоко, что оно — озадаченный грешностью фрукт,
растущий на яблочном дереве?
Если однажды и я —
навсегда, всамомделишно,
яблоком упаду и совсем умру —
буду скорей облаком,
нежели девушкой.
С неба, щедро пропитанным совестью,
дождик идёт, как Набоков
или Сенека, а может Лукреций.
Будем и мы проходить, опадать, расти
Евами красноокими
с косточкой яблочной в сердце.
Юность моя
Вьюность моя, дежавьюность,
даже думалось малость,
что ярость,
невинность, наивность
и перевозможность
быть настолько живой
под обложкой оранжевой книжной.
По подвалам и клубам таскалась,
желанной была, неразглаженной,
набивала татухи, набирала и скорость.
Старших не слушала, да и
не было, в общем-то, старших —
тоже мне, новость.
Павшей пропойцей казалась,
но нет — просто уставшей
была, сильно насильно уставшей.
А по большему счету — да, ясность,
что юность была красивой и страшной,
как взлётное пламя бездомных, диковинных птиц,
в турбулентность попавших.
Что ж ты пропил Россию, папаша.
А наследство ведь наше —
ни шиша за душой,
но душа зато настоящая,
сверкающая, опьяняющая,
как Миг-35, самолёт-истребитель.
Мы юность вовсю расхлебали,
нам дали пинка — вот и летите,
куда вы хотите,
не в сказку, короче, попали.
Кто выжил, тот и не скажет,
что всё это зря.
Даже я.
Тем более я.
Посмотри, какая бессмертная
под нами розовая заря.
***
Если можно так сильно любить,
не заметив войну вокруг,
её фосфорные угли,
вставших птиц в поминальный круг
над свежераспаханным полем.
Если можешь — люби,
безоглядно люби, друг,
брассом люби и кролем.
Проплывая над бытом и горем,
огибая фортов западню,
Моби Дик был влюблен и спокоен,
улыбаясь новому дню.
Если можно доплыть живым,
не заметив подводных мин,
плыви, Моби Дик, плыви,
встретимся между льдин,
я застряла, но я пою.
***
Ты хочешь? Нет. А будешь? Да.
Сгорать с испанского стыда,
но продолжать ещё смотреть,
как день за днём горят стада
коровок божьих в проводах,
невидимых на треть.
Быть может да, а может нет,
и мы не выйдем в интернет,
мы строчки не напишем.
Какой вокруг телесный свет,
потрогай — он тобой согрет,
дымком ползёт по крышам.
Прогулка, город, чёрный кот,
на светофоре в переход
подземным шагом рыщешь,
находишь — вот, смеётся рот
и говорит, что Новый год
счастливей стал и чище.
Какой галдёжный мир вокруг,
балдёж от молчаливых рук,
что телефон не держат.
Как хорошо, что нет подруг,
никто не скажет, что я Мук
и маленький, как прежде.
***
У мандаринов приятный запах,
но излишне прямолинейный.
Как будто в нос Новый год
напихали насильно.
Слишком яркий, сочный, елейный.
разбавить мшистым дурманом
и ягелем сизым.
Размазать по медному блюдцу
с октябрём, присыпать инеем.
Готово — воскресное блюдо
на вечер, а то и на два.
Как датский кинематограф.
как сова
крыльями укрывает ночь,
так в мандариновых снах
всплывают
правильные слова.
***
Машины игрушечны этой зимой,
как правило, все управляемы.
И снежная каша в ногах подо мной,
и молодость наша смежаема.
Постой-ка ещё на парадном ветру,
ведь двери открыты и полночь.
Луна ускакала, что тот кенгуру,
и мало ли, где она, сволочь.
Детальки от Лего торчат по бокам
бетонного в целом района.
И я не умру, разбивая бокал
о край твоего телефона.
***
Так губы жжёт, а это снова ты.
И те пионы на вечерней трассе
не только лишь садовые цветы,
а через километры здрассьте.
Я вечер тот не помню, но жила
и что-то пела, головой качая.
А ты уже тогда нарушил правила,
чтоб я не по тебе не заскучала.
Двойное дно, бездонно что-то там,
как ни крути, а всё оно двойное.
Всё шифром, звуком, телеграм.
Бутоном, стеблем. Двое.
Да кто же это с нами сотворил,
да Боже мой, устала быть терпилой.
Гербарий, плодоножка, хлорофилл.
Не отцветай, ведь не договорила.
Не уходи, пожаа-, ни завтра, ни вчера,
ни жаром, ни кромешной бурей.
Так губы жжёт и, ничего не говоря,
прощает все цветы, в натуре.
***
Ложки не существует, Нео,
это проделочки Матрицы.
Нравится или не нравится
— создателя тоже нет,
все создатели спят давно,
никто кроме вас не справится.
Блуждать по Зиону невидимым,
жечь костры и гореть самому,
в угольках распадаясь утренних —
таков путь у вселенной хранителей,
спи спокойно, глотай обе,
захвати Тринити.
Загрузка страницы, ошибка данных,
агенты стучатся в двери.
Битые пиксели,
ведут себя странно
роботы, люди и звери.
На полочке в ванной
записка
«Плащ и очки в чулане,
вселенная тебя любит,
верь мне».
b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h b l a h
Поддержать проект:
Юmoney | Тбанк